Чтение онлайн

Впрочем, выражение лица служанки оказалось не таким многообещающим, как наряд. Вряд ли доводилось видеть менее приветливое существо в человеческом облике. На вопрос о мадам Вальравен странная особа не ответила, и, наверное, выхватила бы корзинку с фруктами, если бы не помешал священник, который подошел и проявил внимание к немногословной сцене.

Из-за очевидной глухоты он не сразу понял, что мне приказано встретиться с мадам Вальравен и лично передать фрукты. Наконец факт достиг его сознания, как и то, что долг обязывал неукоснительно исполнить предписание. Обратившись к престарелой служанке не по-французски, а на местном наречии Лабаскура, святой отец убедил ее позволить мне переступить негостеприимный порог и сам проводил наверх, в подобие гостиной,

Просторную комнату украшал великолепный старинный потолок, почти церковные окна пропускали свет сквозь витражи, однако помещение казалось пустынным и в тени надвигавшейся грозы странно темным. В дальнем конце виднелась открытая дверь в меньшую комнату, единственное окно которой было закрыто ставнями. Во мраке удалось рассмотреть лишь некоторые подробности обстановки. Особенно заинтересовала картина на стене, но, к моему изумлению, вскоре исчезла: то ли куда-то провалилась, то ли переместилась в иное пространство, – а на ее месте открылась арка, ведущая в сводчатый коридор с мистической винтовой лестницей. И коридор, и лестница сохраняли холод голого камня, без ковров и краски. Сверху, из невидимой башни, вниз по лестнице начали медленно спускаться звуки: тук-тук, словно стук палки, – потом на ступени упала тень, и в конце концов я увидела фигуру.

Но было ли видение настоящей человеческой фигурой или в проеме арки появилось нечто иное?

Непонятный контур приблизился настолько, что я смогла его рассмотреть и начала понимать, где нахожусь. Не случайно старинная площадь была названа в честь волхвов. Не случайно три высокие башни носили имена волшебных мудрецов мертвого и темного искусства. Здесь царствовала ветхая магия. Чары открыли землю эльфов: похожая на келью комната, исчезающая картина, арка со сводчатым коридором, каменная винтовая лестница – все словно пришло из сказки, – но убедительнее всех театральных подробностей выглядела главная героиня: колдунья Гунегонда, злая волшебница Малевола.

Ростом примерно три фута, она казалась бесформенной. Худые руки лежали одна на другой и сжимали золотой набалдашник похожего на волшебную палочку посоха из слоновой кости. Большое неподвижное лицо располагалось не на плечах, а перед грудью: шея отсутствовала. Я бы сказала, что в чертах этого лица застыло столетие, но еще старше казались глаза: злобные, враждебные, с нависшими седыми бровями и мертвенно-бледными веками. Как придирчиво, как неприязненно они меня рассматривали!

Потустороннее создание было одето в ярко-синее, цвета горечавки, но дополненное атласными зелеными листьями парчовое платье. Плечи покрывала дорогая шаль великолепной отделки: такая большая, что разноцветная бахрома стелилась по полу, – но чудеснее всего выглядели украшения. Длинные серьги излучали поистине драгоценное сияние, которое невозможно ни подделать, ни взять взаймы. На костлявых пальцах сверкали кольца: широкие золотые обручи с пурпурными, зелеными и кроваво-красными камнями. Горбатая, крошечного роста, страдающая старческим слабоумием обитательница необыкновенного дома украсила себя подобно языческой королеве.

– Que me voulez-vous? [311] – проговорила она хрипло, скорее голосом старика, чем старухи. (У нее на подбородке и правда блестела седая борода.)

Я передала корзинку и поздравление с именинами.

– Это все? – осведомилась мадам Вальравен.

– Да, все, – ответила я.

– Стоило вас гонять, – проворчала она. – Возвращайтесь к мадам Бек и скажите, что, если захочу, сама смогу купить себе фрукты, et quant a ses felicitations, je m’en moque! [312]

С этими словами любезная дама повернулась ко мне спиной.

В этот миг по небу прокатился громовой раскат. Вспышка молнии осветила и гостиную, и будуар. Волшебная сказка продолжилась под аккомпанемент стихии. Попавший в заколдованный замок путник услышал приближение самой настоящей, а не выдуманной, бури.

Что же оставалось думать о мадам Бек? Она поддерживала странное знакомство; посылала поздравления и подарки в неведомое святилище, зловещему нелюдимому существу. Угрюмая Сидония удалилась, трясясь и шатаясь, словно воплощение паралича, стуча костяным посохом по мозаичному полу и бормоча проклятия.

Начался ливень. Небо зловеще опустилось и нависло над городом. Красноватые тучи потемнели и стали черными, а потом внезапно побледнели, словно от ужаса. Несмотря на недавнее хвастливое заверение в покорности дождю, выходить на улицу совсем не хотелось. Вспышки молнии стали частыми и ослепительно-яркими, а гром, казалось, трещит за стеной. Гроза сконцентрировалась непосредственно над Виллетом. Небо над головой то и дело раскалывалось. Потоки воды обрушивались вертикально, а кривые стрелы молний пронзали их насквозь. Красные зигзаги вырывались из черной глубины бездонного котла и переплетались с белыми, как холодный металл, струями.

Покинув неприветливую гостиную мадам Вальравен, я вышла на холодную лестницу, присела на скамейку и решила дождаться, пока буря утихнет. Скоро с галереи донеслись скользящие шаги, опять показался старый священник и заметил:

– Мадемуазель не должна здесь сидеть. Наш благодетель рассердился бы, узнав, что в этом доме так обращаются с незнакомкой.

Он так искренне попросил вернуться в гостиную, что мне не оставалось ничего иного, кроме как согласиться. Маленькая комната, куда он меня привел, выглядела более уютной и обжитой, чем большая. После того как он приоткрыл ставню и впустил немного света, моему взору предстало помещение, больше похожее на часовню, чем на будуар: очень торжественное место, скорее предназначенное для поклонения и воспоминаний, чем для удобной обыденной жизни.

Добрый пастырь сел, словно хотел составить мне компанию, но, вместо того чтобы начать беседу, достал книгу, устремил взгляд на страницу и принялся шептать нечто похожее на молитву или литанию. Молнии освещали лысую голову, но фигура скрывалась в густой тени. Он сидел неподвижно, словно статуя, и, казалось, совсем забыл обо мне, а взгляд поднимал лишь иногда, при особенно яркой вспышке или особенно громком раскате, но даже в эти мгновения проявлял не страх, а возвышенный трепет. Я тоже испытывала благоговение, а вовсе не рабский ужас; способность мыслить и наблюдать оставалась на свободе.

Честно говоря, уже спустя мгновение мне показалось, что священник напоминает того самого отца Силаса, перед которым я однажды преклонила колени в церкви бегинок. Идея оставалась смутной, поскольку исповедник предстал лишь в сумраке и в профиль, и все же определенное сходство присутствовало, да и голос казался знакомым. Пока я наблюдала, он на миг оторвался от чтения, показав, что чувствует внимание. Пришлось переключиться на созерцание комнаты, не лишенной собственного полумистического интереса.

Рядом с крестом из искусно гравированной, пожелтевшей от времени слоновой кости, над темно-красной, снабженной богатым требником и эбонитовыми четками скамеечкой для молитвы висела картина, та самая, которая отодвинулась вместе со стеной и открыла таинственную лестницу. Поначалу я приняла ее за изображение Мадонны, однако, приглядевшись, поняла, что это портрет женщины в монашеском одеянии. Лицо выглядело не столько красивым, сколько милым: бледное, молодое, омраченное горем или болезнью. Повторяю: изображенная на портрете монахиня не поражала ни красотой, ни даже глубиной интеллекта. Привлекательность образа заключалась в хрупкости, пассивности, непротиворечивости нрава. И все же я смотрела долго и не могла отвести глаз.