Успеть проститься
Шрифт:
– Чертовщина? Конечно, случалась, - не задержался с ответом Шерстобитов.
– Ты про Разуваева слышал? Черт знает что! Куча денег у мужика, две жены, любовницы. Вдруг завез одну деваху в лесополосу, привязал к дереву и трое суток продержал ее там. Приезжал периодически и насиловал. Потом сам же отвез ее в город. Она пришла к нам. Разуваев ни от чего не отказывается, но и объяснить ничего не может. Сам не понимаю, говорит, бес попутал. Жалко мужика. Если не поладит с этой девкой, придется сажать.
Новость была потрясающая. Этого от Разуваева, расчетливого, умеющего держать себя в руках игрока, никак нельзя было ожидать, тут в самом деле крылась неразрешимая загадка, лишнее свидетельство неустойчивости человеческого существования. С любым человеком, не только с Адамом, в любой момент могло случиться черт знает что. Но о другом, о другом хотел узнать Адам. Он собирался еще попытать Шерстобитова,
– Ужас! Когда это кончится? Когда мы заживем по-человечески? Я требую их всех перестрелять!
Объяснилось, что Инесса Павловна прибежала в милицию с требованием перестрелять всех бродячих псов и с заявлением о пропаже Линды.
– Вот видишь, черт знает что происходит, - сказал Шерстобитов, приняв заявление.
– Сучонка какая-то пропала. И я, капитан Шерстобитов, должен этим заниматься!
Сразу после Инессы Павловны в милицию привели какого-то преступника хилого мужичка в наручниках. Милиционеры, приведшие его, сказали Шерстобитову, что его надо срочно допросить, но Шерстобитов был пока что занят разговором по телефону. Мужичок в наручниках был грустный, виноватый. Он посмотрел кроткими глазами на Адама и сказал:
– Я друга убил.
Пока Шерстобитов разговаривал по телефону, мужичок рассказывал Адаму, как он убил друга. Шерстобитов положил трубку и взялся за протокол, доставленный милиционерами вместе с арестантом. Мужичок замолк в ожидании. Шерстобитов прочитал, устремил в арестанта пронизывающий взгляд и начал допрос:
– Ну, рассказывайте. За что вы убили свою супругу?
"Нет, тут я толку не добьюсь, - понял Адам.
– Лучше схожу к Генику и Епинохову".
Геник был уфолог, парапсихолог, вообще специалист по всяким аномальным явлениям. Геник - это было прозвище. Так его когда-то назвала тетка. "Мой племянник - геник", - сказала она, подразумевая - гений, и эта обмолвка сделалась именем на всю жизнь. Геник, несомненно, должен был сказать что-нибудь полезное для Адама. Как и Епинохов, который некогда сам искал золото князя, долго искал, но отступился, когда вдруг парализовало его жену, а вслед повредился в уме сын. В городе говорили - и Епинохов тоже, по-видимому, так считал, - что именно розыск сокровищ князя Славинецкого навлек на его дом беду. Говорили, что заклятие тяготеет над этими сокровищами. Адам знал, что Епинохов не любит вообще говорить о кладах князя, но он надеялся на свою немоту. С ним, онемевшим, люди сделались гораздо откровенней прежнего. Да что люди! Сама природа открылась ему с какой-то новой доверчивостью, и зазвучала тишина, прежде бывшая просто немотой природы. В тишине, но в особой, редкой тишине, в которой Адам казался себе посторонним предметом, он услышал однажды шум облаков в небе, услышал шелест шагов, источаемых половицами в его доме, услышал на мгновение плеск и рокот морских волн - то очнулся, но только на мгновение, камень, что лежал у порога.
– Ждал тебя, - сказал Геник, открыв дверь Адаму.
– Раздевайся. Трусы можно оставить.
Он принял Адама как свидетельство аномального случая, которое надо исследовать и классифицировать. Он обследовал Адама медной рамкой, сфотографировал в инфракрасном освещении, а когда достал какие-то штучки, похожие на орудия пытки, Адам понял, что надобно, пока не поздно, бежать отсюда.
– Я вижу, ты согласен уже отдать свою бабу, - встретил его Епинохов.
"Так плохо выгляжу?" - был обеспокоен этим вопросом Адам.
Откровенного разговора с Епиноховым не получилось. Хранитель древностей хотел говорить только о каменной бабе, к тому же в их разговор вмешался юродивый Алеша, который въехал в музей прямо на велосипеде, с мешком мусора.
– На!
– вывалил он свой мусор перед Епиноховым.
"С чего же начать?" Какое-то беспутье было в его мыслях. Растерянность чувствовал Адам перед лицом тайны. Сокровище могло быть схоронено в любом месте города, под любым камнем, деревом, домом. Тайна его захоронения была как соль, растворенная в море, - везде, в каждой капле, и нигде, чтобы взять хотя бы щепоть ее. Все в городе глядело на Адама загадочно, двусмысленно, тая в своем молчании не то неслыханное откровение, не то насмешку. "Может, мне с кладоискателями поговорить? Все-таки у них практический опыт. Хотя... К чему бы он меня приобщил, этот опыт неудач и разочарований? Что бы я узнал у того же Воробьева? Как искать в перепревшем дерьме пуговицы от кальсон. Не то, все не то... Тут обыкновенные способы не годятся. Нужно что-то другое. Можно попросить у Воробьева "Фишер", а что дальше? Не облазишь ведь с "Фишером" весь город".
Едва вспомнил Адам про Воробьева, глядь - а он уже здесь,
идет ему навстречу, машет рукой приветственно. "Ну так и быть, спрошу о "Фишере"".– Зачем он тебе?
– не отказал с ходу, но и не пообещал Воробьев.
"Может, и незачем... Ты мне скажи сначала, на какую он глубину действует?"
– А что случилось?
– забеспокоился Воробьев.
– В чем дело-то? Что искать собираешься?
Адам никак не ответил на его вопросы. Воробьев забеспокоился сильнее. Молчание Адама было не просто немочь, немота, а умалчивание чего-то. Адам молчал многозначительно, надменно, снисходительно к нему, Воробьеву. "Ой, что-то знает! О "Фишере" не зря он спросил, не зря".
Воробьев, как всякий кладоискатель, был подозрителен, мнителен, ревнив к чужим успехам. Красноречивое молчание Адама возбудило в нем любопытство неодолимое. Они распростились, однако Воробьев направился не своей дорогой, а вдогонку Адаму, следя за ним незаметно. Слежка эта кончилась у дома Адама, где Воробьеву пришлось отстать от своего поднадзорного, и отстал он, не зная, что думать. Так странен, извилист, непрям был путь Адама, словно это пьяница возвращался домой. Адам то останавливался на улице без всякой причины, размахивая руками как бы в разговоре сам с собой, то припускал бегом, он то замечал приветствия встречных знакомых, то, вводя их в недоумение, совершенно не замечал, а при переходе через улицу не заметил и машину, которая чуть не сбила его. Он кружил по городу, но не заглянул ни в один магазин, ни в одну пивнушку. У рынка в его карман залез воришка, Адам в это время думал о чем-то, неподвижный, как столб. А войдя в свой дом, он закрыл за собой дверь на задвижку. И задернул занавески на окнах. Это было очень не похоже на Адама, который ни от кого никогда не закрывался.
И человеку, менее Воробьева любопытствующему к чужим делам, стало бы досадно перед закрытыми от него дверьми и окнами. С досады Воробьев разломал веник, валявшийся на крыльце, и вышел из калитки никем не замеченный.
* * *
Адаму в жизни мало кто из людей помогал по-настоящему полезными советами, до всего он доходил собственным умом и чтением книг. Ни в милиции, ни у Геника, ни у Епинохова он не узнал ничего, что пригодилось бы ему, и решил обратиться к испытанным друзьям - книгам. В его библиотеке нашлась одна подходящая книжка - о легендарных кладах, о знаменитых кладоискателях. Он когда-то ее купил, незнамо для чего, поставил на полку, забыл, а все-таки книжке пришел черед. Адам читал ее, и многое в жизни и судьбе прославленных кладоискателей перекликалось с его жизнью и судьбой.
"Но ветры, течения и судьба опять были против него..." И против Адама было все на свете. Он находился, пожалуй, в еще более отчаянном положении. Что ветры и течения, если знаешь, куда плыть! А вот попробуйте-ка преодолеть мертвую зыбь неизвестности, штиль неведения. Адаму не надо было спорить с пространством, искомое им сокровище залегало где-то рядом, где угодно рядом, может быть, вот тут, под фундаментом его дома, но в том и заключалась сложность, что нахождение чего-то в каком угодно месте равнялось его отсутствию повсюду. "Labor omnia vincit improbus - упорным трудом можно добиться всего, - вспомнил Адам из мудрости, накопленной человечеством, и горько усмехнулся.
– Трудом и упорством можно одолеть море и сушу, но что они перед тайной!" Адам знал, что такое истина и чего она стоит. Он знал, что такое ложь и как ею пользоваться. Но что такое тайна, как к ней подступиться, этого он не знал. Здесь не только труд, но и усилие мысли, может статься, ничего не значило. Ложью надо было уметь пользоваться, истиной - обладать, а тайной... В какой связи с тайной он мог находиться? Было слово, но оно давно не посещало Адама, оно порхало где-то там в вечерних сумерках его памяти, не вылетая к свету.
"Не раз случай - великий случай - открывал сокровища, к которым не вело никаких путей", - продолжал читать Адам свою книжку. Здесь он тоже увидел общее с собой. "Сущая правда! Именно случай открыл мне глаза". И тоже было отличие его ситуации от общей. Случай любил неподготовленных, тех, кто вовсе не собирался искать клады. Не человек искал золото, а золото находило его. Адама золото только поманило.
"Сколько, однако, ненайденных сокровищ! Наверное, еще не родились люди, которым они откроются". Страна Эльдорадо, захоронения Алариха I, Аттилы, Чингисхана, клады пиратов, сокровища тамплиеров, золото Гитлера, Роммеля, Наполеона - ничего из этого списка еще не было найдено. Искатели легендарных сокровищ если и находили что-нибудь, так собственную гибель. "Опасное это занятие" - вот что понял Адам, закрыв книжку о кладоискателях. Более ничего она ему не объяснила и выскользнула из ослабевшей руки.