Сумерки
Шрифт:
— Слушай, она одна, нас двое, не то потом будет поздно, и ни один из нас не обнимет её до этого… Олександра или как его там. Пойдём, потребуем своей доли…
Кровь ударила Андрийке в голову. Лицо исказила, гримаса отвращения и боли, точно он наступил на гадюку. Одним махом могучей руки оттолкнул он Сташка к двери и выпрямился во весь рост. Паж отлетел и ударился о косяк. Но, превозмогая боль, зашипел:
— Не хочешь, значит, воевода ещё сегодня узнает о готовящемся бегстве.
— Вон! — зарычал Андрийко таким голосом, что искуситель опрометью выбежал из комнаты.
Добрую минуту Андрийко простоял среди комнаты. Его пылающее гневом лицо всё больше бледнело, становилось белым, он глубоко-глубоко вздохнул, устало нагнулся и поднял клочья изорванного шарфа. Потом
ХI
Утихшая было метель поднялась перед рассветом с новой силой, наметая высокие сугробы твёрдого зернистого снега вдоль западных стен замка. Бабинский и Горностай ещё спали, когда Андрийко ступил в галерею, окна которой выходили на площадь. Площадь была безлюдной, никто не торопился в такое собачье время выходить из тёплого помещения. Ратники, караулившие на стенах, попрятались в углах за выступами. Окна пани Офки и воеводы были закрыты ставнями. Только у боковых дверей покоев старостихи, точно два идола, стояли двое татар в шапках и в красных кожухах.
Вдруг Андрийко подался назад. В дверях начальной вежи, ведущей на первый ярус, появился воевода в длинной лисьей шубе и бобровой шапке с наушниками. Медленно, не обращая внимания на свирепые порывы ветра, он спускался по деревянным ступеням, которые пристраивали к башне в мирное время и сжигали в минуту опасности.
В глубокой задумчивости Юрша подошёл к боковым дверям и в ту же минуту на пороге, кланяясь в пояс, появился Сташко. Воевода отступил с отвращением назад и подал знак обоим татарам. Те сразу же взяли ратища на плечо и удалились в сторону конюшни. Не обращая больше внимания на Сташка, стоявшего с шапкой в руке, боярин торопливой походкой направился… прямёхонько к задним воротам.
Андрийко почувствовал, что бледнеет. Опрометью кинулся в свою комнату и стал поджидать дядю. И вот отворилась дверь…
— Хвала господу-богу!
— И во веки веков, аминь!
Воевода уселся у огня, из-под шубы, распахнувшейся на груди, заблестела серебристая сталь нагрудника. Андрийко кинулся раздувать покрывшийся пеплом жар и разводить новый огонь, а Юрша молча следил за его работой. Наконец он промолвил:
— Андрийко!
Юноша посмотрел на дядю и покраснел до корней волос.
— Чудные вещи рассказывал мне давеча пахолок старостихи.
— Да? А я не думал, что он осмелится, — ответил Андрийко.
— Ты, значит, знаешь, о чём он мне рассказал?
Андрийко спокойно кивнул головой.
— Знаешь, и не выходишь из себя, значит, истинная правда тебя не страшит. Значит, Сташко соврал.
— Напротив, дядя, он сказал правду.
Боярин беспокойно заёрзал на скамье.
— Иными словами, — продолжал ом, — ты знал о намерениях пани Офки и скрыл их от меня?
— Да, вчера я узнал о них и пообещал сберечь тайму.
— Как же это? Даже передо мной?
Голос Юрши гремел, лицо покраснело от гнева, сжатый кулак поднялся над головой юноши. Андрийко побелел как стена, но стоял недвижимо, готовый принять удар отцовской руки воеводы. Но удара не последовало; спустя мгновение воевода сказал уже более спокойно:
— Оправдывайся.
Андрийке не было больше причин хранить тайну, поскольку она была уже открыта. И он вполне откровенно и спокойно рассказал дяде о своих чувствах. По лицу воеводы разлилась глубокая печаль, ему казалось уже, что племянник погиб для него, семьи, родины, и православной веры. Но когда Андрийко передал свои, последние разговоры с Офкой и Сташком, Юрша поднял голову. С лица медленно сходила мучительная грусть и появлялось удивление. Наконец рука его поднялась, на этот раз, чтобы дружески похлопать отважного юношу по плечу.
— Ну, коли так, дело иное. Не думал я, что ты сам сможешь разглядеть всю гниль той почвы, где вырос этот цветочек! — И он ткнул большим пальцем назад, в сторону окон старостихи. — А что касается рыцарской службы женщине, то, согласно
рыцарским правилам, ты поступил правильно. Но рыцарская служба — домысел благородных умов, полных высокой религиозности, верности и учтивости. Те рыцари и дамы не Офки и не Сташки, они не введут человека в грех. Покуда подлинный дух рыцарства жил ещё на Западе, тысячи мужей ежегодно плыли на восток, засевая своими костями и костями неверных святую землю в ожидании жатвы и царства божьего на земле. Но цвет того рыцарства погиб, завял, сгорел в огненных пустынях Сирии, а кто не сложил свою голову в бою, не умер от поветрий или жажды — растратил свою богатырскую силу в неслыханном распутстве Востока и вернулся домой дряхлым, обессиленным старцем. Осталась либо истощённая, обленившаяся, обнищалая сволочь, либо разжиревшие и неотёсанные бездельники, олухи. Вот кто представляет теперь на Западе рыцарей и служит дамам. Под их обычаями и поведением скрывается теперь разврат, а свет науки, веры и вдохновения следует искать на Западе у других. Всё это, как видишь, не нашего поля ягоды. Нам не по душе мир рыцарей и походы в святую землю. У нас хватает и своих неверных, начиная с татар и кончая невернейшими из неверных — шляхтичами. Они никогда не боролись с сарацинами и не видели святой земли, а рыцарство пришло к ним уже совсем не прежним. Тут оно снова расцвело, ведь как раз из таких бездельников-поганцев, такого воронья, жадного ко всему блестящему да к падали, и состоит шляхта. Она и насаждает у нас рыцарство с гербами, блеском, турнирами, но это не царство божье на земле, а дьявольское семя! Мой тебе совет — брось это служение. как ядовитый гриб…— Я уже повесил свой шарф на уступе ворот, как сигнал для князя Олександра…
— Какого Олександра?
Юрша вскочил как ошпаренный.
— Какого Олександра? — переспросил он. — Что с тобой, парень?
— Князя Носа! Разве Сташко вам не говорил?
— Чего именно?
— Что он должен выкрасть старостиху…
Юрша посинел. Казалось, налившиеся, как верёвки, жилы на висках вот-вот лопнут, и чёрная кровь зальёт ему глаза. Руки воеводы судорожно корчились и глухо, раз за разом, ударяли о холодную сталь нагрудника. Шуба соскользнула с плеч и упала на пол. Андрийко понял, что нельзя терять ни минуты, не то с воеводой стрясётся беда. Он мигом расстегнул ему ожерёлок и откинул в угол, а в рот влил чарку мёду. Потом принялся расстёгивать панцирь, но Юрша уже пришёл в себя.
— Где этот Сташко? — спросил он хриплым голосом. — Он должен знать более серьёзные вещи! Я отдам его на муки, искалечу, убыо!
— Оставьте его, дядя, — попросил Андрийко, — он знает меньше моего, а мне давно уже известно, что князь Олександр без ума от старостихи. И боярину Миколе тоже.
— Коли так, всё пропало! — промолвил воевода, и голова его опустилась на руку.
Долго сидел он так, глубоко задумавшись, потом поднял голову и сказал:
— Вот, сынок, до чего довела русского витязя-героя шляхтянка! Решился выкрасть её у меня, своего кровного брата, увезти бог знает куда, чтобы погибнуть без веры, народа, державы.
— Но остались ещё мы, великий князь, Рогатинский, князь Федько…
— И господь-бог на небе! Но какой в этом прок? Коль скоро такое благородное сердце, как Нос, подался искушению, то на кого же можно положиться? Кругом ложь, себялюбие, скудоумие. Раз уж Олександр продаёт нас ради женщины, то не продаст ли нас и Свидригайло за титул, за королевский венец или ещё что-нибудь? Ох, порой сдаётся, что мы никогда не дождёмся рассвета и наше настоящее и грядущее погружено во мрак, из которого один выход — смерть!
Наступило молчание, только ветер сердито хлестал по кровле замка да выступам крепостных укреплений и нагонял в комнату клубы дыма.
— Что же, дядя, делать с князем Олександром?
Юрша сжал кулаки.
— Ох, и проучил бы я его, — пробормотал воевода сквозь зубы. — Как отец непослушного отрока, посадил бы в холодную дня на три, на хлеб и воду, чтобы вышибить из головы всякую чепуху…
— Конечно, дядя, но князь Нос — не я, он князь и… рыцарь. У него своя воля, самое большее, что вы можете, отдать его великому князю на суд…