Решётка

Алфёрова Марианна

Решётка

Марианна АЛФЕРОВА

РЕШЕТКА

Говер начал собираться с вечера. Вынул из-под кровати кожаную сумку, сложил в нее белье на смену, глиняную, запечатанную воском бутылочку с бальзамом, пух дерева согди, очень целебный и пригодный для всяческих ран. И потом, как драгоценность, завернутые в кусок промасленной кожи таблицы мудрости, в которых Говер сейчас ничего не понимал, но должен был сразу разобраться после...

Говер поднял голову. Руж стоял на пороге и смотрел на его сборы. Руж, уже разделся для ночи и был в одной рубахе до колена и в деревянных башмаках на

босу ногу.

– Значит, решился, - проговорил Руж, не отрывая взгляда от сумки Говера и в задумчивости почесывая переносицу.

– Да, завтра. А ты?

Руж энергично мотнул головой:

– Нет уж, я как-нибудь обойдусь.

Он хотел уйти, но Говер остановил, достал из шкафчика бутылку темно-зеленого стекла и плетеную тарелку с острым перченым печеньем. Руж оживился при виде угощенья, серые близко посаженные глаза его вспыхнули, на худой шее дернулся кадык.

– На дорожку закуска, - хихикнул Руж.

Говер разлил содержимое бутылки по стаканам. Приятели уселись на низкую жесткую кровать у раскрытого окна. Помолчали, разглядывая темную густую жидкость в глиняных стаканах. Потом выпили залпом.

– Думаю, это не так страшно, - проговорил Говер, мотая головой и запихивая в рот печенье.
– В сущности - что надо? Потерпеть один день, чтобы потом обладать всем.

– Как же, всем, - недоверчиво хмыкнул Руж.
– И у Мыслящих пахать будешь, как вол. Только там, говорят, не так тесно и грязно, как у нас.

Говер повернулся к окну. Несколько восковых огромных цветков согди перевесились через узкий подоконник, с белых лепестков стекал клейкий сок и образовал лужицы. Нестерпимо пряный запах наполнял комнату.

– Я так дальше не могу, - проговорил Говер, обрывая цветы и выбрасывая их на улицу.
– Не знаю, как там у Мыслящих, может, вправду погано. Но здесь больше невмоготу.

– А чего тебе не хватает?
– Руж ссыпал остатки печенья прямо в рот. Плохо, что ли? Кажется, как мы живем, другие и позавидовать могут. Жратва есть, от устали не помираем.

– Не могу так, - повторил Говер.
– Голова тяжелая, будто вся переполнилась, кровь ночами в ушах стучит, - он вцепился руками в волосы.
– А мыслей нет. Будто ключ какой потерян... В конце концов всего один день.

– У многих за один раз ничего не выходит, - Руж нагло ухмыльнулся и почесал впалую грудь.
– И во второй раз ходят, в третий, и в пятый, - он поднялся и, громко стуча деревянными башмаками, двинулся к двери. Так что подумай, братец.

Говер покачал головой. Нет, уж он решился. Перерешить было бы слишком тяжело. Одетый, лег он на кровать. Сердце сильно билось, и все время делалось жарко и душно при мысли о завтрашнем. Черт с ними, с мучениями. Главное, он все поймет: таблицы мудрости, смысл Земли и Неба. Все, что знают Мыслящие, будет знать он.

Говер поднялся еще до света. Пожевал вчерашнего черствого хлеба и запил холодной водой. Взял сумку и тихо спустился вниз. В кухне, возле огромного очага уже хлопотала толстуха Хиг. Огонь капризничал и не хотел гореть. Пахло дымом и остывшей пищей.

Говер не стал откликать хозяйку, потуже затянул завязки на куртке и шагнул на улицу. Меж домами плавал густой синий туман. Ставни были еще закрыты. Повозки заспанных, закутанных в кожаные плащи торговцев, катились от городских ворот. Говер шел

им навстречу, против потока. Он шел из города на Гору Мыслящих. Он - решился.

У ворот его остановили.

– Туда?
– спросил один из стражников и ткнул пальцем вверх.

Говер кивнул.

– Покаж, чего несешь.

Говер замешкался, и стражник сам вырвал из его рук сумку. Проворно перетряхнул содержимое и извлек глиняную бутылочку.

– Это что?
– губы его радостно расплылись.

– Бальзам.

– Ну конечно, бальзам!

Стражник ловко сколупнул воск и хлебнул прямо из горла. На секунду лицо его застыло в предчувствии радостного тепла, потом губы скривились, он затряс в воздухе руками, замотал головой и принялся плеваться.

– Я же говорил!.. Бальзам...

– Да катись ты вместе со своим бальзамом!
– и стражник с размаху швырнул бутылку на мостовую.

Глиняные осколки и густые маслянистые капли брызнули в разные стороны. Несколько секунд Говер стоял неподвижно, от обиды у него дрожали губы. Потом подхватил он растрепанную сумку свою и почти бегом кинулся в ворота.

– Ничего, лишь бы стать Мыслящим, - приговаривал он, закипая от досады.
– А там я...

Что он сделает, когда станет Мыслящим, Говер представлял смутно. Но желание было жгучим и томительным, как жажда.

Говер бежал по тропинке наверх, туда, где из седой хвои низких деревьев поднимались красные стены огородов и желтые купола Храма Мыслящих.

Но впустили его не в храм, а в крошечную сторожку, где уже дожидались двое. Один, седой уже мужчина с остренькой бородкой молился, крепко прижимая руки к груди. Второй, еще совсем мальчишка, обритый наголо, в меховой куртке на голое тело, сильно трусил, и постоянно отирал о куртку вспотевшие ладони. Служитель ушел, и внутрь не пропускали.

– Я тут уже в пятый раз, - сообщил человек с бородкой.
– Решил для себя, что в последний.

Говеру сделалось не по себе - во рту пересохло, и в висках пребольно застучало.

– А я надеялся, что сразу.

– Кому как повезет, - умудренно сообщил сосед.
– Молодым, конечно, проще. У них мозг еще свежий, его легче включить. А у нас, стариков, все сложнее. Тут еще вопрос, кто у решетки попадется. Если припечет враз, то никакого эффекта. Только пережжешься весь. Решетку-то ведь надо разогревать постепенно, чтобы боль входила капелька за капелькой.

Парнишка косился на соседа уже с неподдельным ужасом и под конец вскочил, готовый бежать. Но тут явился служитель, вручил каждому по жестяному жетончику с номером и записал всех троих в толстую обтрепанную книгу. После чего, смазав лоб всем троим какой-то темной, остро пахнущей краской, выпустил во двор, ничего не объясняя.

– У тебя какой номер?
– спросил человек с бородкой.
– Седьмой? Это крайний домик справа. Ну, а мне налево, - он хлопнул Говера по плечу и бодро зашагал по тропинке.

А Говер стоял и не двигался. Может, не ходить? И вообще, почему он приперся сюда? Ну, не может слышать мысли, не понимает древних вед, и таблицы мудрости для него ничто - так, пластинки серого металла, испещренные значками. Ну, тоскует его душа по ночам и рвется куда-то. И сердце стесняется, будто хочет выпрыгнуть. Ну и что? Хочется полета. До слез хочется полета.