Прощай, Атлантида
Шрифт:
– Товарищ гражданин, – тихо вдруг попросил старичок. – Мы сами не сладим – не возьмете ли случайно свежайшую с ресторана вырезку свежего быка? Нам она не по росту вышла, отовсюду падает.
Майор брезгливо принял и подозрительно обнюхал:
– Откудова шматок?
– Ветеранское восстановление сил.
– А-а. Не заветрилась? Когда роздали? Потравить хотите при исполнении.
– Как можно-с, – сжался старичок. – Рвота, диарея, грязное исподнее. Зеленая слизь и судороги. Не допускаю такое крайнее в наше несытое время.
– Шутю, шучу, – хохотнул майор. – У армян, небось, на рынке спер, щипач. Это допускаю, – ощерился он.
– Что вы человека позорите? – встрял географ. – Это ему подарок от ресторанной элиты за кругозор и понимание знамений.
– Ветеран всегда под знаменем, – согласился майор. – Даже
– А Вы как тут оказались случайно? – привязался Полозков.
– Неустойчиво пьяных по городу к светлому маю чистим, – миролюбиво ответил майор, поглаживая кусок быка. И ткнул в сторону рукой.
Там у скамьи автобусной остановки валялся куль, с утра бывший хулиганом Хорьковым, а над кулем суетились двое подростков – паренек и девчушка, пытаясь скантовать того на лавку.
– Из-за тебя все, дядька, – в отчаянии крикнул паренек Кабан. – Лучше я б тебя тогда бритвой окончательно постриг.
– Да давай ты держи, малохольный, – прикрикнула дочка пышной под лисой Эвелины Розенблюм.
– Ну ступайте, покамест, граждане переносчики прекрасного, – указал строго майор.
Маломерная комнатка-квартирка сухонького Ильича находилась, и вправду, невдалеке, была скорее обиталищем, где, казалось, все углы сходились вплотную, а все вещи – не нужны. Стены, оклеенные газетами " Гудок" и "Рабочий полдень", пара старых, частью разрушенных и стянутых резинками от трусов стульев, в шкафу за стеклом топорщились безразмерные послевоенные гипсовые " Иван Карацюпа ласкает собаку" и "Аленушка и козел". Все это венчала развалившаяся посреди комнаты раскладушка, покрытая немецким гобеленом с дырявыми оленями.
За навязанным хозяином чаем, кстати, неожиданно вкусным, под журчание неисправного латунного крана сталинскогоо призыва старичок сообщил:
– Еще разок, чтоб не наплутать, как зоветесь то Вы, уважаемый преподаватель земноведных наук?
– Так, знаете. Сами и называли уж, Арсений Фомич, что ж тут такого. А, позвольте, Вас? Ильич – уж совсем фамильярно, да и сочтут за издевку.
– Видите-с, – угрюмо отозвался гадатель-астролог. – Все называют, какая взбредет прихоть. Я уж и привык, не лаюсь совсем, раз какому коту от того масленница. Обзови так или этак, что во мне или Вас стронется, я уж подлинно соляной столп. Согласны с размышлением на сей счет?
– Чай хороший, – подхвалил географ и несколько косо поглядел на выложенную среди мух горку липких многодырчатых баранок. – Привычки – подруги быта, без подруг никуда. Но один вот знакомый, учитель труда…знал я его правда плохо и недолго, звался сугубо просто, а признавался мне неоднократно, что мечтает перемениться, изменив название на особо звучное – вроде, Паровоз Стальевич или Железняк– Курьерский… А Вы говорите "все равно"…
– Желаете, зовите Кондратием. Так, должно, и проведен через церковные книги. Но замечу, чепуха сие все. Разве я Кондратий? Или Ильич? Или Вы – Арсений? – осторожно развел собеседник руками. – Я совсем другое, не похожее на бумажное название лицо. И Вы плюньте. Главное – какая внутри лица мысль. А это – по необходимости. Когда собачке кинут кругляшок краковской или от булки сдобный кусок и свистят: " Дружок, лохматка, глупый, чавкалка", или "барсик-мурзик", а он, пес этот, с рождения Мухтар или Верный, или вовсе Лорд, что ей – упираться? В другой раз без колбасы она, может, и грызанула этого…барсика. Какой в названии толк? Готов прямо на картах показать, что имя нареченное – суетное "ничто". Как и все другое рядом.
– Спорно…Но Вы-то, правда, гадатель и прорицатель-специалист?
– А как же! – чуть обиделся старичок. – Прозреваю насквозь, не вдаваясь в сурдинку вещей. Составляю недорогие прогнозы зачатий, или отложения солей-с. Могу школьное расписание, не доставши у Вас из портфеля, прочесть, закрывши веки.
– Тогда, – воскликнул географ, – а где же ваши книжки по оккультным наукам, картам Таро или точкам выхода человеческих эманаций из ладоней и района спины? Стоят только "Передаточные числа в дизельном машиностроении" и "Сделай домик сам". Хоть бы библиографию держали.
– Отвечу вопросиком, дражайший Фомич.
Отчего Вы никогда не приведете красавицу в чулан со старыми пищащими мышами под рухлядью? С чего не станете оживлять сокровенную мечту-с в грязном трамвае или тухлом электрическом поезде. Зачем не отважитесь вызвать в памяти дух покинувших наше измерение близких на хоккейном поединке. Вот и я, не принесу особые фолианты в заразное обиталище липких ночных снов. В допотопную каморку, где лишь завершаю дневной обмен веществ и опустошаю лакуны.– Извините за назойливость и проклятое любопытство, но судя по Вашим знакомствам и объемам гадальных работ, могли бы без труда обставить свой быт…В материальном преломлении…
– Готов поклясться, дорогой географ, быта нет. Готов представить набор иллюзий, создающий потемкинские деревеньки быта. Вообще нету-с. А зачем? Притащил вещицу – отлетела в мишуру мечта-с, схватил обновку – и угас задор. Задор – вот главное. Гон, посвист, азарт…Это материя.
– Нет-нет, – возразил географ. – А владельцы копившихся поколениями книжных собраний, а собиратели-крохоборы умирающих архивов? Они помещают туда всю душу.
– Черви-с. Сосут и резвятся на чужих мыслях, тем и выживают. Не ходите к ним, засохнете. Пойдем другой дорогой, Фомич. А расскажу-ка Вам про суету, поймете. Мог бы я, мог создать вовне уют. Побелить, обставить. А куда тогда денусь я, небольшой и несильный пожилой. Вещи и деньги сгрызут и пожуют меня, и вместо вот такого – какой есть, останется выделанная сосучими желаниями пигментная кожица на барабан. А я сейчас сам – цельный барабан, стучу в ваше сердце. Я себе нравлюсь покамест. Да и зарабатываю, если копить и множить, деньжонки славные, признаюсь. Дурней-то слушать прорицания ноне ох сколько. Сейчас докажу Вам, что и это – изрядная тщета.
Как-то давно решил копить. Потом вижу – глупость нечеловеческая, всякий умный и начитанный букв поймет, складывать – глупость. Стал ходить по знакомым, купил костюм английской породы, в строчку. Обедал и ужинал весело, со свечами, серебром в серебро тыкая. Танцевал даже, редко. Полюбил показывать деньги, выну портмоне невзначай, будто за визиткой, а оттуда струей бумажные отличия. Друзей нашлось пропасть. Но нюхаю – все ненавидят, ногу подломлю – идут с конфетками-незабудками, а в глазах стоячая радость. Камни от хорошего вина по протокам полезли – чую, каждый день готовы соболезновать и охать, лишь бы не встал. Кто ненависть обожает – того хлебом не корми, а я – равнодушен. Людская порода лютая. А так бы взобраться на вершину природы разве смог! Чушь. Не здесь я тогда обитал, в другом измерении…Да-с, Арсений Фомич. Плюнул на завистников и лизунов. Животных я не люблю, собак боюсь. Завел заместо них пышную примадонну. Надоела через неделю. Шумит, шумная, тряпки на себя, как капуста, напяливает. Зашел в магазин с ней в примерочную. Совесть у тебя есть – говорю? Да, отвечает, полная у меня шляпная коробка этой совести с собой. Взял и удушил шелковым платком, так что на шейке цветок акриловый отпечатался. Верите? Нет? Ну и правильно-с…Завел худую интеллигентку. Сам я невзрачный, но думаю – при деньгах богатырь. Разговоров кривых туча, и днем и ночью. И про лиможскую эмаль, и про совокупления бестелесных эманаций. Единство душ полное. Через месяц гляжу, моя интеллектуалка на штаны матросов и мичманов заглядывается, сезонным строителям бока подставляет. Против природы укромных мест нет. Поднялись тогда на крейсер-богатырь для осмотра перед закатом. Ветрено, волны-бараны стукаются. Сострадание у тебя есть – спрашиваю? Ага отвечает, полные трусы сострадания. Ну и пиханул в волну-с. Представляешь, Фомич? Нет? Ну и на этом спасибо.
Завел простую сметливую округлую молодушку. Стала скоро деньги воровать, и родичам в село отсылает. Племяннику на мопед, на трактор, на совхоз. Я бы и так дал, ан нет – скучно. Стала по магазинам шастать и пластмассовые мыльницы и ерши под юбку прятать. Поймали раз-два. Говорю: милая девушка, давай вдвоем воровать, я вокруг поглядывать буду. Плачет, отказывается. Скучно. Засунул в ванну. Теплую пену напустил. Пришел с электрошокером. Спрашиваю – скучно тебе, дуре? Заплакала, ногтями себя зацарапала, мокрые волосы на руку мне положила. Скучно, говорит…Кондратий. В деревню, на танцы в клуб хочу, где дерутся. Говорю – иди. Встала, ревет, простыню махровую накинула и пошла за дверь. Я смирился, ослаб, за дверь ей портмоне кинул. Как, похоже на меня? Да?! А вот и чушь. Все чушь.