Чтение онлайн

– Есть немного водки, – сказала Дениз.

– Сойдет, – он выдохнул дым.

– Ты что, куришь, Джимми?

– Ни в коем случае, детка. Ты же знаешь, я бросил много лет назад.

Ну, да, курю, только не то, что ты думаешь.

– Хорошо. Я сделаю тебе сэндвич, когда ты приедешь.

Талли поблагодарил, отключился и взглянул на пакет, лежавший рядом с ним на сиденье. Его золотой парашют, его отступные и резервный пенсионный фонд… Долго прятаться у Дини он не будет.

Два дня спустя

Мы с Аликс пристегнули ремни, стюардесса произнесла заготовленное: «В

случае аварийной посадки…» Нет чтобы сказать нам что-нибудь действительно ободряющее. Аликс всю жизнь боялась летать. Она сжала мою руку так, словно от этого зависела ее жизнь. Я вручил ей номер «Нью-Йоркера».

– Там есть интересная статья о таянии полярных льдов и глобальном потеплении. Это тебя развлечет.

Она посмотрела на меня и вздохнула. Я попытался устроиться поудобнее, вытянув ноги в проходе. Эконом-класс явно рассчитан на людей ниже пяти футов ростом, а не на мои шесть с лишним. Место Смита у окна пустовало, и мы снова задумались, почему он вдруг отказался от этого дела.

– Вначале оно ему так нравилось… – сказала Аликс.

Так оно и было, во всяком случае, так мне казалось. Такое поведение было не похоже на того Джона Вашингтона Смита, которого я знал – тот никогда не сдавался. Я вспомнил, как он сидел за своим столом, его куцые ответы на наши вопросы, без оправданий или долгих объяснений.

Аликс снова заговорила про Талли, и я предложил сходить к нему после возвращения, хотя не был уверен, что нам есть что сказать.

– Смит не выставил нам счет ни за что, даже за оплату лаборатории, – заметила она.

Я не знал, будет ли нас ждать его счет, когда мы вернемся домой. Оставив Смита, мы поговорили о Ван Гоге, о том, как много его работ мы скоро увидим. Самолет прорезал облака и выровнялся, и Аликс, наконец, отпустила мою руку, порылась в сумочке и достала электронную книгу. Она погрузилась в чтение, а я надел наушники и послушал биографию Ван Гога. Затем мы поужинали чем-то, напоминающим курицу; Аликс одолела полпорции, мне хватило полутора. Она отыгралась на вине, таком, по ее словам, «ужасном», что она прикончила две маленькие бутылочки и заснула. Я снова включил биографию, с того места, где Ван Гог все время спорит с Гогеном на юге Франции, и закончил знаменитым эпизодом с отрезанием уха Винсента.

Когда внутреннее освещение самолета погасло, я выключил аудиокнигу, закрыл глаза и вновь попытался осмыслить внезапное бегство Смита, потом стал думать о своей предстоящей выставке и картинах, которые мне еще предстояло закончить, чтобы заполнить галерею Бюлера. Я вспоминал, как по крупицам соскабливал краску, открывая автопортрет Ван Гога, его пиджак и жилетку, бороду и волосы, его завораживающие голубые глаза, затем Аника Ван Страатен сказала: «Энтартете кунст, более двух тысяч похищенных произведений искусства» – щелкнула зажигалкой, и картины загорелись, пламя прожигало холсты и высокие белые стены галереи Маттиа Бюлера, мои картины на них плавились, краска стекала на пол, а я бегал между ними, пытаясь поймать краску и наложить ее обратно, но это оказался автопортрет Ван Гога, его лицо ожило, в руке сверкнула бритва, отрезав ухо ему, потом мне, я прижал руку к щеке, ощущая холодную, как лед, кровь, и вновь и вновь повторял свое имя: «Люк, Люк…»

Я открыл глаза, чувствуя на лице струю холодного воздуха из воздуховодов, и увидел перед собой лицо Аликс.

– Люк, просыпайся, мы садимся.

– Куда? – спросил я, пытаясь прийти в себя.

– В Амстердам, куда же еще? Это будет здорово!

– Несомненно, – пробормотал я, потрогав ухо. Сон отступил, но портрет Ван Гога и объятые пламенем полотна еще долго стояли перед моими глазами, тревожа душу предвестием несчастья.

Амстердам

Смит

быстро прошел таможню, держа в одной руке карточку Интерпола и паспорт, а в другой – ручную кладь. Он входил в здание аэропорта, еще не придя в себя после ночного перелета, поэтому заметил приближавшихся к нему двух мужчин, только почувствовав, что они схватили его за обе руки.

– Продолжайте движение, – приказали ему, и все трое дружно прошли через автоматические двери. Холодный свет в помещении сменился потоком теплого солнца, но лишь на мгновение – потом Смита втолкнули на заднее сиденье фургона с затемненными окнами.

– Кто вы? – спросил он, не понимая, встречают его или похищают. – Муниципальная полиция? Национальная полиция?

Ему не ответили.

Он спросил то же самое по-голландски, но ответа по-прежнему не получил; детали пейзажа мелькали за затемненными окнами с той же скоростью, с какой летели его мысли.

Они сами с вами свяжутся. Так сказал ему агент Интерпола.

Смит перевел дыхание и попытался сохранять спокойствие, в надежде, что это те, с кем он должен был встретиться. А не те, к которым он должен был внедриться, и которые могут начать допрашивать его, пытать, чтобы выяснить, что он знает, а затем, что бы он ни ответил, убить.

Амстердам

В первый раз я заметил его уже в пункте выдачи багажа, где я с мутной после перелета и кошмарного сна головой получал чемодан Аликс. Он стоял и писал что-то у себя в телефоне. Молодой парень, лет двадцати с небольшим, с шеей, предплечьями и кистями рук, полностью покрытыми татуировками – причина, по которой я вообще обратил на него внимание.

Сразу за аэропортом, дожидаясь такси, я снова увидел его, достаточно близко, чтобы разглядеть татуировки: какие-то доспехи с заостренными зубцами, переходившими с шеи на нижнюю челюсть, на руках железные кресты, черепа, молнии, а когда он поднял голову, я разглядел римские цифры над одной бровью и буквы Gen Z [9] под ухом.

Он снова уткнулся в свой телефон, а я указал на него Аликс, которая сказала: «Не вздумай». Она могла бы этого не говорить. В моей шкуре и так достаточно чернил.

Вскоре мы уже сидели в такси; серый пригород уступал место городским улицам, вдоль которых выстроились дома – коричневые и цвета сиены, некоторые напоминали сказочные замки. Деревья стояли в цвету, повсюду росли тюльпаны, такси перепрыгивало каналы по узким мостам.

Отель, который забронировала Аликс, находился на обсаженной деревьями улице. Мы поднялись в номер. Большую часть комнаты занимала кровать королевских размеров; мягкое изголовье в форме полумесяца и подвесные светильники с бахромой заполняли остальное пространство.

Аликс назвала эту красоту «ранним голландским борделем», осмотрела ванную – та была чистой и опрятной, правда, дверь упиралась в кровать и открывалась только наполовину.

Но зато там было два окна, которые выходили на открытое небо и заливали комнату светом, так что даже Аликс, женщина придирчивая, назвала номер «очаровательным», так что я на радостях предложил опробовать кровать.

– Я думала, на тебя подействовала смена часовых поясов, – улыбнулась она; и так оно и было, но гостиничные номера с давних пор меня возбуждают.