Шрифт:
Даниил Гранин
Питерские сантименты
На набережной Фонтанки, у Соляного городка, мне вспоминается из совсем раннего детства — баржи, гончары, здесь, вдоль парапета, они расставляли свои изделия — глиняные горшки, сотни горшков, больших, малых, плошки, стаканы, миски, блюда, обожженные, облитые глазурью. Здесь же продавали керамические свистульки. Великое множество блестящих коричневых, темно-бордовых с зеленоватой поливой изделий расставлялось на панелях вдоль перил. Мы ходили сюда с мамой, потому что гончары приезжали из Новгородчины, из тех мест, где работал отец, привозили от него письма, корзины с брусникой и с яблоками. Гончаров этих я знал и иногда подолгу, чуть ли не целый день, гостил у них на баржах, там они — пока торговали — жили. То были даже не баржи, а большие
Помню площадь у Спасского собора, на которой, кажется в Троицу, устраивалась ярмарка, ставилась карусель, — не нынешняя карусель с электромотором, а карусель, которую вручную вертел карусельщик, и играла шарманка или фисгармония, сверкал стеклярус, бархат, кони... А вокруг на площади сооружали ларьки, в которых ларечники продавали «тещин язык», раскидай, «уйди-уйди», множество игрушек и сладостей, сладостей, которых давно уже нет, — маковки, ириски, какие-то длинные конфеты, обернутые полосатой бумагой, цветастые пряники, постный сахар, тоже всех цветов, морс, разные квасы. Вся огромная площадь, тогда булыжная, играла, звенела, кричала. Тут же продавали березки, совсем молоденькие, зеленые березки с клейкими листочками, которые в Троицу ставились по углам комнат.
Это — воспоминания раннего детства. Тогда существовали еще остатки НЭПа, частные магазины, и на колокольне Спасского собора вызванивали колокола.
Совсем недавно, оказавшись вечером в этом районе, я вдруг услыхал колокольный звон. Колокол собора вызванивал к вечерне, однообразно и бедно. Наверно, раньше колоколов было больше, а может, мне мешало то, что недавно я слышал настоящий перезвон колоколов на звоннице собора в Ростове Переяславском. Но как бы то ни было, этот звон сразу оживил в моей памяти все то, что происходило здесь в годы моего детства.
Каждое детство оставляет свои радости, свои события и прелести того времени, о которых потом вспоминаешь с грустью. Всегда что-то исчезает, уходит из жизни.
Бывала еще Масленица с катанием на санях, так называемых вейках. И лошади, и дуга, и сани были украшены цветными лентами, колокольцами. Такого же рода праздничная ярмарка устраивалась на площади у Исаакиевского собора, куда меня однажды повели, и я запомнил представление «Петрушки» и чертиков в стеклянных пробирках. Недавно я прочел у Льва Успенского, старого питерца, что на площади вокруг Исаакия на вербной неделе издавна проводилось это веселье: «Пищали дудки, губные гармошки, к самому небу взлетали люльки высоких перекидных качелей... Тут же продавали синиц, щеглов, чижей, пряники и орехи...»
Следовательно, я застал еще в 30-х годах обычаи, вернее, остатки XIX века.
А Моховая улица в мои школьные годы была еще вымощена деревянными шашками. В сухую погоду копыта лошадей цокали по этой деревянной мостовой, и она звенела. Шашки были граненые, пропитанные каким-то смолистым, вкусно пахнущим составом, наверно, тем же, каким пропитывались шпалы. В наводнение эти торцовые мостовые всплывали, были такие участки, которые повреждала вода, заливавшая улицы. Сейчас в Ленинграде не осталось ни одной торцовой, деревянной мостовой, как не осталось и панелей из зеленовато-белых квадратных лещадных плит, типичных для Ленинграда.
Что еще было? Книжные развалы на Литейном проспекте и на прилегающих к нему улицах Жуковского и Белинского. Прямо на панелях, на длинных прилавках букинисты раскидывали свои развалы, великое множество книг, — громадные книжные богатства бывшей столицы. Величайшее наслаждение для книголюбов было рыться среди книжной сумятицы, выискивая раритеты, чего там только не было — иностранные книги, журналы, брошюры — все, что ныне стало антикварной бесценной редкостью. Дешевых прекрасных книг, которые ныне встречаются так редко! — было множество. Почему-то все, что теперь редко, в детстве было в большом количестве. Детство, наверно, всегда кажется порой изобилия и утраченных ценностей.
Невский проспект — это рестораны, Гостиный двор, Пассаж.
Сенная площадь — москательные лавки и рынок, а Кузнечный рынок славился фруктами, цветами...
Были в детстве еще
ломовые извозчики — телеги, запряженные могучими першеронами-битюгами. Они существовали в течение всего детства, не вытеснены еще грузовыми автомобилями, на них возили дрова, лед с Невы — то, чего теперь уже не возят.Школы наши часто продолжали сохранять старые, дореволюционные названия, то есть рядом с номером школы всегда где-то присутствовало старое название, скажем, — 15-я школа, а родители говорили «Тенешевское училище», или — 17-я школа, а взрослые говорили «Аннен-шулле». Это так же, как со старыми названиями улиц, еще соседствующими с новыми: еще говорили: «Сергиевская улица», «Фурштатская улица», «Морская», «Каменноостровский». Некоторые улицы «не поддавались», например, Невский проспект выстоял: как только его ни называли, а он все равно остался Невским. Литейный тоже восторжествовал как Литейный проспект и Владимирский проспект.
Студенческий мой город стал уже другим. Радиус его увеличился. Я ездил в Политехнический институт через весь город. Огромный институт, белоколонный великан, почти дворец, который высился среди соснового парка. Несколько корпусов, построенных перед Первой мировой войной, и затем к ним, уже в советское время, пристраивались и пристраивались новые корпуса. Для физического факультета, для металлургов. Страна требовала специалистов, и Политехнический расширялся.
Рядом с Политехническим был знаменитый Физико-технический институт, где родилась и откуда пошла по всем городам и республикам советская физика. Вообще Политехнический институт был окружен институтами. В Сосновке образовался тогда, пожалуй, главный научный центр Ленинграда, своеобразный научный городок, который в предвоенные годы бурно развивался. Строился Институт постоянного тока. Рядом был Центральный котлотурбинный институт, который так много сделал для теплоэнергетики страны. А по другую сторону Политехнического строился и расширялся Центральный гидротехнический институт имени Веденеева.
Рядом с Политехническим построены два больших дома для профессоров и преподавателей Политехнического института. Несколько раз мы, студенты, бывали в этих домах, разумеется, по малоприятным делам — ходили упрашивать наших профессоров разрешить пересдать наши «хвосты». На дверях там висели медные дощечки с фамилиями, которые известны по учебникам, по формулам, по монографиям: Шателен, Николаи, Морозов, Товстолес, Лойцянский, Чернышев, Наследов. Люди эти создавали проекты новых гидростанций, котлов, турбин, генераторов, двигателей, линий передач — все то, что составило силу советской энергетики. Многие из них работали в свое время над ленинским планом ГОЭЛРО.
Политехнический институт был огромен, это был целый городок, в котором готовились химики, физики, гидростроители, энергетики, металлурги, машиностроители.
Подальше, через парк, располагалась Лесотехническая академия. Сосновский парк — один из самых больших парков города. Может быть, в силу его дикости он казался лесом, там были уголки, в которых город не был ни слышен, ни виден, есть пруды, горки, есть даже поляна, на которой, по преданию, дрались на дуэлях.
На наших комсомольских собраниях выступали старые большевики, участники не только Гражданской войны, но и участники революции 1905 года, участники первых съездов партии. Была и существует до сих пор особенная гордость в словах «я с Путиловского». Мне самому доставляло удовольствие отвечать: «Я работаю на Кировском заводе, знаете, бывший "Путиловец"». В этом была марка не просто крупнейшего предприятия, но и славных традиций пролетарской знатности.
С первых же дней Великой Отечественной войны к дверям парткома Кировского завода и комитета комсомола выстроились длинные очереди добровольцев, жаждущих пойти на фронт сразу же. Начала формироваться 1-я дивизия Народного ополчения, и дивизия эта формировалась на Кировском заводе. Мы занимались строевой подготовкой, изучали пулемет, винтовку. Занятия происходили в заводском клубе имени Газа, рядом с заводом. Роты и батальоны были составлены из заводских рабочих, инженеров и мастеров. Среди Них было немало тех, кто участвовал в Гражданской войне, они становились командирами взводов, рот. Завод вооружал дивизию своими пушками.