Осознание
Шрифт:
Он всегда такой вид делал, когда хотел меня заинтриговать, помучить неведением или просто посмеяться над моими детскими восторгами. Иногда я злилась и пытала его, о чем он так улыбается, иногда терпела и молчала в надежде, что сам расскажет. А уж удивить он любил. Через две недели, к примеру, он обрадовал меня, входя в кабинет:
– Есть три новости. Две хорошие одна плохая, с какой начать?
– С хорошей.
– Привычно ответила я. После хороших новостей плохие не так обидно воспринимались.
– Комиссия из Гари убыла довольная и счастливая. Им понравилось все, особенно наш агиткомплекс. Уже не следующей неделе мы устанавливаем динамики и радиорубки
– Классно! Я с вами в «холмы».- Сказала я. Вешаясь уже от объема работ, свалившегося на меня в связи с проверкой из Гари, я уже только мечтала погулять и отоспаться.
– А плохая, какая новость, тебе не интересно?
– спросил Артем.
– Неа.
– Честно призналась я.
– Она ведь напрямую тебя касается.
Тут я оторвалась от монитора, где искала нужный мне документ и посмотрела на Артема. Он не улыбался. Действительно, значит, что-то плохо.
– Ты меня уволишь?
– Спросила я то, чего больше всего боялась. Он покачал головой и усмехнулся. Это был добрый знак.
– Наверное, оклады срежут?
– Спросила я то, что было не страшно, но неприятно. Я хотела приодеться. Весна вовсю на улице, а я все в зимнем пуховике ходила. Артем и тут отрицательно покачал головой.
Я растеряно посмотрела на него, потом в сторону не в силах придумать ничего другого. Тяжело вздохнув, Артем сказал:
– Мне сделано по тебе три замечания. Первое что несовершеннолетняя у меня работает. Тебе ведь семнадцать по паспорту стукнет только в этом году. Не сильно наехали, но все-таки неприятно. Стали подозревать глупости всякие. Пришлось самому на них наорать, чтобы стукачей своих лучше допросили. Второе замечание, что ты не приносила присяги и работаешь с секретными документами. За это могли по полной нагнуть, но не стали вносить, а просто потребовали исправить ситуацию. А пока они будут считать моим секретарем Серебряного. Третье, в некотором списке людей тебе присвоили два плюса. Понимаешь о чем я? Я кинула. Собравшись с мыслями, я спросила:
– Мне теперь так же охрана положена? Артем улыбнулся и сказал:
– Нет. Это тем, кто вне категорий. Петр и другие. Я тоже, но меня считается, и так охраняют все. Но теперь с незнакомцами вообще лучше не общайся. Никогда не знаешь, кто из них окажется провокатором. Понимаешь? На основе этих провокаций и прочего будут решать, что делать с людьми после войны.
– Это не шутка что будут убивать тех, у кого высокий допуск?
– Ужаснулась я. Артем прошелся по кабинету сел передо мной на корточки и сказал с улыбкой:
– Малая без паники. Шутки понимать надо. Не всех это раз. Убивать не знаю, скорее изолируют. Это два. И я думаю, раз даже ты от восторга от новостей про Василия прыгаешь, то у нас большие шансы на успех. А станет Васька маршалом… будет все хорошо тогда. Лишь бы война еще немного продлилась. Чтобы успеть.
– Тёма, что ты такое говоришь!?
– изумилась я.
– Скорей бы она кончилась! Василий вернется. Ты к своей жене вернешься. Артем горько усмехнулся и сказал:
– Нет. Если завтра буквально кончится война, то все было зря. И даже жертвы этой войны были зря. И не только для меня. И для тебя, и для других. Все станет, как прежде. Доктрина глядящих проста, как и их единицы. Десять процентов правящий класс и глядящие. Тридцать процентов средний класс и вольные. Остальные буквально рабы. Которым дадут работу, еду, деньги чтобы не бунтовали и не мешали наслаждаться жизни другим
сорока процентам. И хотя мы будем в этих десяти процентах, сути дела это не изменит. Будешь бояться за пределы привилегированных районов выходить, будет та же грязь и мерзость…– Тёма… ты болеешь. Тебе нужен отдых.
– Сказала я и осторожно потрогала его лоб.
– Как ты такое можешь говорить?
– Саша. Сашенька. Я говорю то, что знаю и то, что я, как и другие глядящие, воплощаю в жизнь.
Я глупо рассматривала его глаза и боялась даже слово сказать лишнее. Человек, который занимал не последний пост у глядящих такое выдает. И я даже не знала что делать-то. Толи просто покивать и забыть, толи поверить и дальше… дальше я не знала. Вернее знала. Инструкция глядящим, в которой им надлежало немедленно сообщать о нелояльности товарищей коменданту, мною и набиралась. Желая немного разрядить обстановку я пошутила:
– Господин комендант. Согласно вами выпущенной инструкции спешу доложить о том, что комендант города проявляет нелояльность существующему режиму и несет угрозу его существованию. Артем вздохнул, поднялся и потер свои колени.
– Вот ведь… столько лет прошло, а не проходят. Это, наверное, уже до смерти… Саша, на меня докладывать надо в письменном виде на имя… ну впрочем, ты знаешь, кому докладывать.
Он повернулся и пошел за свой стол. Тяжело сел в кресло и закурил. Я сидела как помоями облитая. Мне так стало обидно. И это он мне говорит, что шутки надо понимать!? Я смотрела на его спокойное чуть уставшее лицо и… конечно я сразу разревелась.
– Скотина! Сволочь. Как ты мог такое обо мне подумать?!
– ругалась я всхлипывая.
– Саша. Успокойся.
– Сказал он устало.
– Я просто вдруг сейчас понял, что мы взялись за неподъемную ношу… и может так оно было бы и лучше. Чтобы меня арестовали. Нет расстрелять не смогут. На меня контракт зациклен с… ну с теми от кого Альберт и Катя. Мы же их вездеход первыми поймали. Первыми провели предварительные переговоры. Но вот так выйти из игры было бы, наверное, неплохо. Если бы я один был. Но от меня зависят эти вояки там.
– А обо мне ты подумал?
– Все никак не могла успокоиться я. Всхлипывая и растирая слезы, я заявила ему: - Кому я нафиг тут сдалась без тебя?! Я же никому тут кроме тебя не нужна. И нет никого у меня кроме тебя. Меня бы давно на улицу бы выкинули. И что мне делать? На панель идти за тушенку глядящих обслуживать? Да?! А о жене своей ты подумал? Каково ей бы было? Она бы тебя вообще не дождалась, если бы тебя арестовали. Артем поморщился, словно от боли и сказал:
– Не надо о жене. Мне тут ее письмо передали.
– Он усмехнулся и, выругавшись, пояснил: - Официальным каналом пришло через посольство северян. Понятно, что перлюстрация вскрыла письмо. Когда эти проверяльщики мне его передавали они мне еще и сочувствовали. Говорили, что надеются, что я не наделаю глупостей. А я как прочитал, так мне так все равно сразу стало на все…
Он замолчал, глядя за окно, где ярко светило солнце, а стоящий под окнами тополь уже был словно в зеленой дымке. Он долго молчал, и я даже плакать перестала. Не выдержав, я спросила:
– И что в письме? И почему через северян? Артем повернул голову ко мне и, затушив окурок, сказал:
– А она на юге уже. За Вифью. Давно причем. У нее теперь там связи, вот она диппочтой и отправила мне уведомление. Это в принципе ее стиль. Она бы не она была, если бы не попыталась всего объяснить. Правда, объяснения… противно, Саш. Просто противно. Ни злости нет, ни обиды… хотя нет вру. Обида есть. И осталось непонимание.