Шрифт:
Франц Кафка
Охотник Гракх
Двое детей сидели на стене набережной и играли в кости. Мужчина на ступенях к памятнику читал газету в тени взмахнувшего саблей героя. Девочка у колодца наполняла вёдра водой. Продавец фруктов лежал рядом со своим товаром и смотрел на озеро. В глубине кафе сквозь пустые оконные и дверной проём виднелись двое за бутылкой вина. Владелец сидел впереди за столиком и дремал. К маленькому причалу, тихо скользя, словно несомая водой, подплыла барка. Мужчина в синем кителе вышел на берег и продел концы сквозь кольца. Двое других, в тёмных сюртуках с серебряными пуговицами, вынесли, следуя за боцманом, из барки носилки, на которых лежал человек, покрытый большим шёлковым платком в цветах и с бахромой.
Никто на набережной
Лодочника ещё немного задержала женщина с ребёнком на груди, с распущенными волосами, показавшаяся на борту. Наконец, он пришёл, указал на охристый двухэтажный дом, прямолинейно возвышавшийся слева, носильщики подняли груз и внесли его сквозь низкие, но образованные тонкими колоннами ворота. Маленький мальчик открыл окно, заметил уже краем глаза, как группа исчезает в доме, и поспешно снова его закрыл. Ворота из плотно пригнанных досок тёмного дуба теперь тоже закрыли. Стайка голубей, летавшая вокруг колокольни, опустилась на землю перед домом. Как если бы их корм хранился в доме, собрались голуби у ворот. Один из них взлетел к окну второго этажа и постучал клювом в стекло. Это были белые, ухоженные, жизнерадостные звери. Широким взмахом швырнула им зерно женщина из барки, они подобрали его и перелетели к ней.
Мужчина в цилиндре с траурной лентой спустился по одному из узких, ведущих круто под гору переулков. Он внимательно оглядывал всё вокруг, ему до всего было дело, при виде мусора в закоулке он скривился. На ступенях памятника лежали фруктовые шкурки, проходя мимо, он скинул их вниз тростью. Он постучал во входную дверь, одновременно взяв цилиндр в затянутую чёрной кожей правую руку. Открыли сразу же, около пятидесяти маленьких мальчиков выстроились, образуя проход в длинном коридоре, и согнулись в поклоне.
Лодочник спустился по лестнице, поздоровался с господином, повёл его вверх по лестнице, на втором этаже обошёл вместе с ним двор, окружённый лёгкими, искусными ложами, и оба вошли, преследуемые на почтительном растоянии мальчиками, в прохладное большое помещение в глубине дома, напротив которого других домов уже не было -- только голая серо-чёрная плоскость скалы. Носильщики занимались установкой длинных свечей у изголовья носилок, они зажгли их, но светлее от этого не стало, только спокойно лежавшие тени, вспугнутые, шарахнулись по стенам. С носилок откинули платок. Там лежал мужчина с буйно разросшимися волосами и бородой, загорелой кожей, похожий на охотника. Он лежал, не двигаясь, казалось, бездыханный, с закрытыми глазами, и тем не менее, только обстановка указывала на то, что он мёртв.
Господин подошёл к носилкам, положил руку на лоб лежавшего, опустился на колени и начал молиться. Лодочник кивнул носильщикам, чтобы те покинули комнату, они вышли, отогнали мальчиков, столпившихся снаружи, и закрыли дверь. Господину тишина показалась недостаточной, он посмотрел на лодочника, тот понял и удалился через боковую дверь в каморку. Мужчина на носилках тотчас открыл глаза, болезненно улыбаясь, повернул лицо к господину и спросил: "Ты кто?" -- Господин без признаков удивления поднялся с колен и ответил: "Бургомистр Ривы."
Мужчина на носилках кивнул, указал слабо протянутой рукой на кресло и сказал, когда бургомистр последовал приглашению: "Я знаю, господин бургомистр, просто в первый момент я всегда всё забываю, всё идёт кругом и лучше задать вопрос, даже если я знаю ответ. Вам, вероятно, тоже известно, что я охотник Гракх."
"Конечно," -- ответил бургомистр. "Мне о вас сообщили сегодня ночью. Мы давно уже спали. И вдруг около полуночи моя жена закричала: "Сальваторе," -так меня зовут, -- "посмотри, в окне голубь!" Это действительно был голубь, но размером с петуха. Он подлетел к моему уху и сказал: "Завтра приедет мёртвый охотник Гракх, прими его от имени города"."
Охотник кивнул и просунул кончик языка между губами: "Да, голуби летят впереди меня.
Как вы думаете, господин бургомистр, следует ли мне остаться в Риве?""Не могу сказать," -- ответил бургомистр.
– - "Вы мёртвый?"
"Да," -- сказал охотник, -- "как видите. Много лет назад, должно быть, чрезвычайно много лет назад, я упал в Шварцвальде -- это в Германии -- со скалы, преследуя лань. С тех пор я мёртв."
"Но вы и живы тоже," -- сказал бургомистр.
"Отчасти," -- сказал охотник, -- "отчасти я жив. Моя лодка смерти сбилась с пути, одно неправильное движение руля, одно мгновение невнимательности лодочника, один отвлечённый взгляд на мою прекрасную родину, -- я не знаю, что это было, я знаю только, что остался на земле, и с тех пор моя лодка дрейфует по земным водоёмам. Так я, желавший лишь остаться в родных горах, скитаюсь посмертно по всем странам света."
"И никакой своей частью вы не находитесь на том свете?" -- спросил бургомистр, нахмурив лоб.
"Я," -- ответил охотник, -- "всегда на лестнице, которая ведёт туда. На этой бесконечно широкой парадной лестнице я слоняюсь -- то вверху, то внизу, то справа, то слева, всё время в движении. Из охотника я превратился в бабочку. Не смейтесь."
"Я не смеюсь," -- сказал бургомистр.
"Весьма разумно," -- сказал охотник.
– - "Я всё время в движении. Но стоит мне продвинуться настолько, что передо мною брезжит вход, как я просыпаюсь в своей старой одинокой лодке посреди земных вод. Первородная ошибка моей тогдашней смерти насмехается надо мной в каюте. Юлия, жена лодочника, стучит в дверь и вносит утренний напиток той страны, у берегов которой мы плывём. Я лежу на деревянной койке, на мне -- это не очень приятное зрелище -- грязный саван, волосы и борода, чёрные с сединой, безнадёжно перепутаны, мои ноги накрыты большим, шёлковым женским платком в цветах и с длинной бахромой. У изголовья стоит церковная свеча и светит мне. На стене напротив висит маленькая картина -- очевидно, бушмен, целящий в меня копьём и прикрывающийся замечательно расписанным щитом. На кораблях встречаются глупые изображения, но это одно из самых глупых. В остальном моя деревянная клетка совершенно пуста. Через люк в боковой стене сквозит тёплый воздух южной ночи, и я слышу плеск воды о барку.
Здесь лежу я с тех пор, как я, тогда ещё живой Гракх, преследовал лань дома, в Шварцвальде, и упал со скалы. Всё шло по заведённому порядку. Я охотился, упал, истёк кровью в лощине, умер, и эта барка должна была отвезти меня на тот свет. Я ещё помню, с какой радостью я растянулся в первый раз на этой койке. Никогда не доводилось горам слышать такого моего песнопения, как довелось этим тогда ещё неясным четырём стенам.
Я с удовольствием жил и с удовольствием умер, со счастьем скинул я на пол, едва успев вступить на борт, жалкую поклажу из фляжки, ягдташа, ружья, которую носил всегда с достоинством, а в саван нырнул подобно невесте, ныряющей в свадебное платье. Здесь я лежал и ждал. Потом случилось несчастье."
"Печальная судьба," -- сказал бургомистр, защищаясь поднятой рукой.
– - "И вы совершенно в ней не виноваты?"
"Нет," -- ответил охотник, -- "я был охотником -- может быть, это моя вина? Я был назначен охотником в Шварцвальде, где тогда ещё водились волки. Я ждал в засаде, стрелял, снимал шкуру -- это моя вина? Мою работу благославляли. "Великий охотник Шварцвальда," называли меня. Это вина?"
"Я не вправе судить," -- сказал бургомистр, -- "но мне кажется, в этом нет вины. Но кто же тогда виноват?"
"Лодочник," -- сказал охотник.
– - "Никто не прочтёт того, что я сейчас пишу, никто не придёт мне на помощь; если б вышло постановление мне помочь, все двери всех домов остались бы запертыми, все лежали бы в постелях, с головой накрывшись одеялами, весь свет -- как ночные покои. У этого есть и хорошая сторона, потому что никто обо мне не знает, а если бы знал -- то не знал бы моего временного пристанища, не мог бы меня там задержать, не мог бы мне помочь. Мысль о том, чтобы мне помочь -- болезнь, и больного следует положить в постель и лечить.