Шрифт:
Алексей КОРЕПАНОВ
НАЙТИ ЭДЕМ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. К ЗАКОЛДОВАННЫМ ДЕРЕВЬЯМ
Слабый шум возник в ночи - это ветер шел с Иордана, заставляя шелестеть Умирающий Лес - и гнилью понесло с болота. Павел поморщился. С самого детства, после случая с медведем, болотный запах вызывал у него отвращение, и он просто заставлял себя лезть в болота, но так и не мог к нему привыкнуть. Да, и днем тут не пахло цветами, а уж ночью... Правда, ночью он был в этих местах только раз, года четыре назад, возвращаясь из Броселиандского леса. Тогда он чуть не сбился с пути - небо было беззвездным накануне сезона дождей, - но все-таки выбрался к могиле Безумной Ларисы, прошел вдоль болота к дому Хромого Яноша, да там и заночевал, хоть до города было всего ничего - устал, набродившись по чащобе. И вот опять пришлось...
Он потуже стянул пояс крутки, перекатился со спины на живот, скрипнул зубами от злости. Злость и не думала уходить, злость переполняла его темной
Что делать дальше, он не знал. Не оставаться же до конца дней своих в лесу и жить отшельником, как тот же Хромой Янош или Иону из-за Байкала... А Петр с ручья Медведя-Убийцы? Изгнали из Вифлеема за нежелание работать так что, хорошо ему теперь живется? Опух от своего горького пойла. И как оставить родителей? Ладно, пусть отец если не на работе, то в питейке, но мама... И почему это он должен уходить из города и скрываться? Из-за кучки этих подвыпивших завсегдатаев питейки, напуганных и направленных, без сомнения, Черным Стражем?.. Предупреждал ведь Черный Страж!
Павел вжался лицом в кулаки и заскреб ботинками по жесткой траве. "Не та-кой, не та-кой...
– билось в висках.
– Да, не такой! А вы почему такие, вы, дорогие жители Города У Лесного Ручья, и вы, Плясуны, и вы, Могучие Быки, и вы, иерусалимцы? Кто виноват, что я не такой, как вы?.."
Он лежал в низком кустарнике возле Болота Пяти Пропавших, деревья шелестели все тише, потому что сгущалась ночь, усыпляя ветер, и только звезды спокойно горели во славу Создателя Мира.
Как все-таки легко можно запугать кого угодно! Несколько слов - и все поверили, что он, Павел, - враг. И кто поверил? Те самые парни, с которыми он не раз сидел в питейке, и бок о бок махал кайлом в шахте, и валил лес, и укладывал шпалы, и ворочал глыбы в каменоломне, и восстанавливал мост, снесенный в сезон дождей взбесившимся Иорданом. Считал приятелями... А когда зазвенели стекла в окнах его дома и покатились по полу камни, и вздрогнул огонь свечей, когда с грохотом рухнула выбитая дверь - кого он увидел за окнами и в дверном проеме? Не Авдия ли, не Богдана, не Давида, не Вацлава, не Иоанна?..
Он успел только вскочить из-за стола, а они лезли, лезли, размахивали палками и автоматами, кричали: "Враг Создателя!" - и крепким синим пивом разило от них, и тени их, кривляясь, прыгали по стенам, выталкивая из комнаты дрожащий свет свечей, и встревоженно шуршали страницы лежащей на столе книги.
Их враждебность отозвалась в висках острой болью, и он понял, что сейчас ему придется туго, и не потому, что он так уж ненавистен им ничего плохого он никому не сделал, даже наоборот, вспомнить хотя бы Йожефа Игрока, - а потому только, что так приказал Черный Страж. И вот тогда от испуга он разозлился. Да, он сначала испугался от неожиданности а кто не испугается?
– но злость мгновенно вытеснила испуг, и под кожей лба, выше переносицы, привычно закололо, словно он ткнулся лицом в колючую сосновую ветку. Он выпустил из руки табурет и пристальным и злым взглядом обвел их потные искаженные лица.
Словно видение Иезекииля предстало перед ними - вмиг исчезли из разбитых окон и от двери. Только глухие удары о землю и об изгородь, да раза два - погромче, будто по пустой бочке - видно кого-то угораздило перелететь во двор к родителям и врезаться головой в автомобиль, мама там держала всякий хлам. Только сдавленные крики и испуганная ругань. И еще треск - значит, беседку сломали, куклы безмозглые, хорошая была беседка, сам мастерил, сосны тащил аж от Пустоши Молнии, и ведь не прошло и полдня, как доделал.
Он метнулся к вешалке, сорвал куртку - быстрее, пока не опомнились! подхватил ботинки и бросился к двери. Выскочил в темноту и по шевелящемуся, охающему пробрался к изгороди. Подумал с сожалением о том, что дом ведь могут подпалить, дикари иорданские, а жалко дома, еще и года не простоял, но, добежав до первых деревьев, решил: побоятся, ведь так и город запросто полыхнет, не потушишь. Сзади бестолково кричали во дворе. Началась стрельба - сперва захлопали одиночные выстрелы, потом затрещали очереди, пули с визгом рвали листву, то ближе, то дальше - и он, стараясь не шуметь, взял левее, к Скользкой Поляне, то и дело натыкаясь на невидимые в темноте стволы. До облавы дело вряд ли дойдет, думал он, какая там ночью облава?
– но лучше все-таки не рисковать, не искать шальную пулю и переждать до утра где-нибудь у болота - туда-то они уж наверняка не сунутся.
Вскоре автоматный перестук прекратился, лес приглушил все звуки, и только биение сердца сопровождало его на пути к Болоту Пяти Пропавших.
Павел вздохнул и потер лоб ладонью. Как там в сказках: утро вечера мудренее? Эх, если бы в жизни было, как в сказках...
Ночь словно бы стала еще чернее, превратилась в настоящую тьму египетскую, и звезды не в силах были справиться с ней. Что-то вздохнуло, чавкнуло в болоте за спиной, потом затрещало
впереди, там, где могила Безумной Ларисы - холмик под соснами, поросший зелеными розами, а на холмике крест. Медведь? Вряд ли, медведей они давно распугали, загнали вглубь Броселианда, да и треск не тот. Вот волк - да, похоже, волки недавно и на лесоповал забегали, Гжегош в питейке рассказывал. Только что ему, Павлу, волки? Мало он, что ли, с ними встречался за восемь лет, когда бродил по лесам? И он ведь не безоружный. Павел опять потер лоб и зло усмехнулся. Здесь, вот оно, здесь, его оружие - так ударит любого волка о дерево, куда там Самсону с ослиной челюстью! Безотказное. Проверенное.А если это на могиле что-то творится?..
Павел передернул плечами, машинально перекрестился и прошептал:
– Будь со мной, Создатель!
Затаил дыхание, прислушиваясь, но треск больше не повторялся. И сразу нахлынул стыд, да такой стыд, что ушам стало горячо. А еще презирал эту перепуганную ораву! Сам-то, сам... Ведь убежден, давно уже убежден, что нет никакого дела Создателю до мира, сотворил его когда-то и удалился, и рассчитывать надо только на себя, на собственные силы, но вот ведь что делает привычка: чуть что - и пальцы сами складываются для крестного знамения, словно подталкивает кто-то, и губы сами собой бормочут: "Будь со мной, Создатель..." Где он, этот Создатель, помог ли кому-нибудь хоть раз? Ну, создал и создал - и нет его больше с нами. Разве что явился однажды Небесным Громом, да и то можно поспорить... Самим, самим действовать надо.
И потом, мало ли что с пьяных глаз могло когда-то привидеться Длинному Николаю? Ну чего это он вдруг очутился ночью у могилы? Ясное дело, хватил лишнего в питейке и потянуло прогуляться в лес. А там заснул, а ночью пришел в себя и примерещилась ему какая-то черная фигура. Шла, видите ли, мимо могилы. Во-первых, на то и ночь, чтобы все черным казалось, а во-вторых, с чего бы это Ларисе в могиле не лежалось? Ну, повесилась на сосне, ну, там же и похоронили, и розы посадили, и крест поставили - факт? Факт. Никто еще после смерти не гулял и гулять уже не будет. Это тоже факт. Ведь только в сказке Лазарь выходил из пещеры в пеленах и платке, а на деле никто никогда сюда уже не вернется. Кладбища все растут и растут, а в городах, как старики говорят, раньше было гораздо многолюдней. Взять тот же Иерусалим - ведь половина домов уже пустует, а то и больше. Или Устье. Да что говорить, на собственной-то улице много людей насчитаешь? Так кто из тех, умерших, вернулся? Верить в это чепуха, он давно не верит. А бояться - чепуха вдвойне. В себя надо верить.
Павел сел, подтянул колени к подбородку, обхватил руками. Злость проходила, словно истекала из него и растворялась в ночи.
Черная фигура... Ну так что с того, что черная фигура? Может быть, это Черному Стражу не спалось, если он вообще спит...
Разговор с Черным Стражем и послужил причиной того, что ему, Павлу, теперь приходилось отсиживаться в кустах у болота. Случилось это только вчера, нет, уже позавчера, в пятницу, тридцать третьего февраля. Он с другими парнями отработал свой месяц на ремонте деревянной дороги за Иорданом, там, где развилка к Холмам и Эдему. Дождались новую бригаду, направленную городским Советом, передали, как положено, инструмент, погрузились на дрезины и направились с ветерком к городу. У моста случилась заминка. Шла снизу лодка из Иерусалима, с ткацкой фабрики, и то ли гребцы были с похмелья, то ли груз сдвинулся к борту, то ли по какой-то другой причине, но перевернулась она у моста, хорошо, что недалеко от берега. У воды суетилась полиция, маячил кто-то из членов Совета, обсыхали на солнышке удрученные гребцы, а городские парни вылавливали мешки из воды и грузили на телеги. Лошади недовольно ревели, рыли землю когтистыми лапами, надрывали горло полицейские, на мосту толпились любопытствующие. В общем, пришлось задержаться. Зато уж потом - прямиком в питейку.
Они сидели в питейке, рассеченное пожарной каланчой солнце сползало за Иорданский лес, белокурая улыбчивая Ревекка шариком каталась по залу, разнося пиво и водку, и Богдан так и норовил задрать ей юбку, когда она пролетала мимо него, а Лайош с Авелем Шевчуком уже расставили шашки и сгорбились над доской, как парочка роденовских мыслителей. Наступал обычный вечер после окончания работы и впереди был целый месяц безделья.
Павел потягивал кисловатое пиво, строил планы на будущее. Через месяц он собирался просить Совет направить его в полицию, а до того доделать беседку во дворе, а потом подняться на лодке по Иордану до Устья, а дальше по Ховару, и попробовать добраться до истоков - так далеко в той стороне он еще не бывал. Пиво слегка туманило голову, напротив него за рассохшимся скрипучим столом деловито поднимали и опускали кружки Длинный Николай, Авдий и Вацлав, и Павла опять потянуло порассуждать, поделиться своими мыслями - хотя бесполезное это было занятие - тем, о чем думалось давно, еще с юношеских лет. Тогда он не мог общаться с людьми, но теперь, спасибо Колдуну, был совершенно здоров, а в пеших походах по Лесной Стране вообще не имел равных.