Малкут
Шрифт:
– Признаться, мне здесь интересно, - сказал он, поднимая глаза на Гиката.
– Только к чему это все?.. Не могу разобраться.
– Видите ли, сударь, - с кошачьей вкрадчивой готовностью ответстсвовал Гикат, - ваш друг Pierre был прав. Очень скоро наша дражайшая советская Отчизна - под руководством партийных своих кадров, конечно - покончит с позорной видимостью и разделится на бедных и богатых. Развод, так сказать, будет оформлен официально. Вам, смею спросить, что больше нравится? Какая категория граждан? Если можно, отвечайте со всей допутимой серьзностью.
– Если серьезно, то бедные взывают к жалости, а богатые безжалостны. Я не жалую ни ту, ни другую категорию.
– Браво! Это весьма изысканно. Однако вряд ли вы, monsineur, достигнете успеха. Впрочем... Кто знает? После большой перестрелки останутся только рабы, господа и философы. Первые две категории, в сущности, sunt ex eadem massa [созданы из одного вещества - лат.], то третьи всегда где-то сбоку... Я
– в публичное сознание. Идея рая на Земле. Вероятно, вы не отрицаете действенность денег, ибо на деньги можно приобрести немного горизонтальной свободы; но в идею вы точно не верите. Вы хуже люмпенов, - он улыбнулся учтиво.
– Вы продаетесь ровно насколько стоит ваша материально-психическая оболочка. И социальная, в том числе. Скорлупа, soit [вот именно - фр.]. Между тем общество нуждается в полной - вы слышите?
– в полной самоотдаче; оно страдает от таких, как вы. Рим пал оттого, что в нем появился переизбыток нейтральности. "И слава Богу, что он пал", думаете вы, и в этом вся ваша природа. Однако, - он сделал паузу, - я не думаю, что вы относите себя к этим несчастным. Ведь смы предлагаем вам работу - вам, профессионалу - в нашей организации, что означает несомненно высокое положение в обществе и (надеюсь, вы понимаете) весьма обеспеченное бытие.
Русинский словно окаменел. Смысл речи проскальзывал сквозь него точно шелк через кольцо - он слушал его как слушают пение птиц. Все звуки, цвета, лица людей, свечи и кресла, - все слилось в один ослепительный круг и провалилось в прошлое, и он увидел себя - сидящим здесь, вцепившимся в подлокотники, но уже другим и смысл происходящего начал медленно приоткрываться.
И небольшого бассейна в углу послышался сочный всплеск. На глубокий ковер вышла пантера, с наслаждением отряхнулась и, проследовав в центр комнаты, задумчиво и преданно поглядела Русинскому в глаза.
– Шурочка, милая...
– проворковала женщина в кресле и нагнулась вперед, поглаживая шею пантеры.
– Вы научили кошку плавать?
– спросил Русинский.
– Все кошки умеют плавать, - на миг задумавшись и уже не в прежней вдохновенной интонации ответил Гикат.
– А вообще-то вода - естественная начальная стихия... И мы сами на девяносто с чем-то процентов состоим из нее. Вы, кстати, никогда не задумывались над этимологией слова "замочить"? Или, к примеру, веревка. Учитывая метафизические склонности вашего ума, полагаю, что для вас этот способ тоже приемлем. Все повешенники - в чем-то Иисусы. Ведь что такое петля? Это круг и крест. Вам икогда не приходило в голову, что петля - это египетский крест, Анкх, ключ от небес, ныне, как ни странно, обозначающий женское начало и пространство - цари держали его в левой руке? Рекомендую задуматься. Ибо, несмотря на то, что вздернуться это гораздо богаче в метафизическом смысле, чем корчиться на кресте, в случае отказа вам остается одно - молить своих ментовских богов, как всякому, qui sibi collo suspendia praebet [кто дает себе повод для самоубийства через повешение - лат.]. Искренне полагаюсь на ваше благоразумие. Ибо та непосредственность, с которой вы...
Дама в кресле топнула каблучком.
– Барон, прекратите!
– воскликнула она требовательно.
– Граф давно уже среди нас.
Русинский от души расхохотался и захлопал в ладоши.
– Брависсимо! Брависсимо, барон! Вы превзошли самого себя. Нет, право же. Даже в Лионской ложе, даже на партийных собраниях вы не выдавали ничего лучшего. Такая, знаете ли, дубина интеллектуального гнева.
– Какая пошлость, - заметил Гикат, вытирая краешком белоснежного платка подбородок.
– Нет бы сказать: "Магнум". Или, милости ради, "пээм". Ведь вы неплохо обучились, я прав? Но это пустое. Послушайте, граф. Мы не для того собрались сегодня, и не для того отпустили вас тридцать семь лет назад в это... гм... втуриутробное плавание - в новое воплощение, точнее сказать, как вы того желали, - чтобы выслушивать сейчас разнообразные контраверсы. Я, знаете ли, довольно прочно занял ваше место и никто не даст мне солгать, что ваши обязанности я выполнял не хуже вас, а то и лучше. Совесть надо иметь. Так вы пришли в себя, мой Сен-Жермен? Или вам память отшибло? Нет, определенно вы идиот, извините за вольность. Сначала вы польстились на животную натуральность бытия человеческого, и вас перестала устраивать ваша жизнь, теперь - вы заставляете меня разыгрывать перед вами выступление в палате лордов, и все только затем, чтобы спросить: вы по-прежнему с нами или - боже упаси - против? Кстати, этот дом - ваш.
Все присутствующие впились взглядом в Русинского (будем называть нашего героя так, ибо все привыкли к этому его имени гораздо лучше, нежели к прошлому, когда его звали граф Сен-Жермен, - не
считая множества псевдонимов, которые он принимал сообразно политической ситуации и выполняемых им задач). Русинский улыбался. Он позволил себе расслабиться, хотя еще не понял, как выбраться из этой передряги.Барон хлопнул в ладоши.
– Итак - начинайте, граф!
Русинский обвел спокойным взглядом присутсвующих. Разумеется, ни один из них не изменился, как за полный впечатлений и переживаний день не меняются домашние стулья; изменения претерпели только его дух и понимание, изменеия, начавшиеся в нем еще пятьдесят лет назад после одного особенно тяжелого допроса и расстрела, которыми он лично руководил в подвальном помещении одного дома на шумной центральной улице, и сейчас каждый выступал из полумрака в своем прискорбном и навязчивом постоянстве.
– Аббат Луи Констан, он же Элифас Леви. Покажись!
– зычно произнес Русинский.
Врач-реаниматолог встрепенулся, подошел и поцеловал костяшку указательного пальца на правой руке Русинского, где находился мистический и скрытый от посторонних взглядов перстень Соломона.
– Жак де Молэ, командор мальтийский. Покажись!
Тот, с кем он беседовал под именем Агродора Моисеевича, повторил движения епископа.
– Ольга, княгиня Киревская. Покажись!
Дама в ажурных чулках поднялась со своего глубокого кресла и, насытив воображение Русинского долгим влажным взглядом, повторила приветственный ритуал.
– Иоанна, Папесса Римская. Покажись!
Высокая худая женщина повторила все необходимые действия, сохраняя презрительное выражение глаз. Когда она повернулась спиной, чтобы прошествовать на своем место, Русинский заметил круглый вырез ниже ее талии.
– Иоанн по кличке Богослов, король каторжников. Покажись!
Синекожий потушил в ладони сигарету без фильтра, с неохотой поднялся на ноги и танцующей походочкой приблизился к Русинскому. Глумливо сымитировав обряд, он по пути восвояси потрогал зад аббата и цыкнул в сторону пантеры. Животное испуганно прижалось задней частью корпуса к полу. Аббат вцепился руками в горло Иоанна, но одернул пальцы под взглядом председательствующего.
– Ревекка де Леон. Покажись.
Лана оторвалась от стены, прислонившись к которой стояла все это время, подошла, стала на колено и поцеловала его руку. В ее глазах Русинский заметил перемену: презрение исчезло, полностью уступив место покорности.
– Tres bien, mesdames et messineurs [Отлично, дамы и господа - фр.], всплеснув руками, произнес Фронтер.
– Мы все убедились, что наш милый граф опять в своей тарелке. Итак, сударь: вы обещали помогать нам, едва организация ощутит в вас потребность. Этот миг настал. Наша акция по запасению ментальной энергии почти закончена - пора переходить в решительное наступление. Организация взыскует вас.
– Барон, я попросил бы избегать советских арготизмов.
– Как пожелаете, - бросил барон де ла Фронтер, ибо так его звали влоть до русской революции и последовавших его ипостасей от начальника областного управления НКВД (в тот недолгий период, когда граф еще руководил московским обкомом) до главврача больницы - должности, несомненно, самой скромной из всех ступеней его карьеры, но, как всегда, вызванной к жизни обстоятельствами. Следует заметить, что его неприметное и, в общем, малоподходящее для склонностей барона имя не было ни первым, ни последним из его имен; Фронтер уже много лет стремился к тихой жизни подвального душегуба, служа советником то у Нерона, то у Игнатия Лойолы, организовавшего орден иезуитов не без его подсказки; Фронтер не любил привлекать внимание, не без оснований полагая, что всадник важнее лошади.
Слушая его речь, Русинский вдруг подумал, что он сам был для барона чем-то вроде боевого слона. В его отсутствие Фронтер остался единственным вожаком всей шайки, и это положение, возможно, очень ему понравилось. Что же!
– усмехнулся про себя Русинский.
– Время портит даже бессмертное зло.
Однако это обстоятельство усложняло его, Русинского, задачу. Фронтер явно не расчитывал на действительное возращение графа к роли председателя ему всего лишь нужно было знать, где находится манускрипт Каббалы, подаренный графу одним раввином в Медиолане в 1201 году. Там содержался верный, не считая десятка подделок, логарифмический ключ к использованию канала ментальной энергии; ключ заключался в комплексе инструкций по изготовлению магическизх знаков и подготовительному этапу работ, и главное - в точной дате их применения. То была высшая оккультная математика; искусственно вычислить дату было невозможно, и Русинский убедился в этом. Если все необходимые корреллирующие действия будут совершены в идеальное для них время, не исключая правильной последовательности, то их сила умножится в сотни тысяч раз и станет необратимой, тотальной, и результат их навеки лишит это сообщество обманутых, хвастливо назвавших свой вид "человеком разумным", короткого - всего в тысячу лет - Звездного Всплеска, намеченного на третье тысячелетие христианской эры. Миллионы душ в этот период смогут перейти на более высокий уровень роста, покинув эту кровавую планетарную сферу, низшую среди других. Массы именуют ее Землей; раввин назвал ее словом Мalkuth.