Чтение онлайн

– Человек умер, - сказал отец, а я испугался и заплакал; мы не знали даже: тот человек - он был мужчина или женщина, а всякое возвращение, всякую скорбь по умершим Серый ливень держал для похожан под запретом.

И так мы снова были в пути, неизвестно от чего спасаясь, неизвестно какую награду надеясь получить впереди; и так мы снова шли по этой земле, истязаемой Серым ливнем; и уже была ночь, и мы очень скоро отбились от нашего замечательного леса; я безутешно жалел об этом, но молчал, и только сейчас в полной мере начинаю сознавать всю тщетность моих сожалений тогда и ту предательскую видимость, которая их возбуждала - ведь если бы мы в тот день остались на опушке леса... я спрашиваю: кто скажет, что было бы лучше в тот день?
– и нет никого, кто бы дал

мне ответ... и так мы скоро потеряли свой лес, а Серый ливень косил и косил нам навстречу, и отец то и дело придерживал меня за плечо; я двигал ногами, как заведенный, стараясь не оскользнуться; я ничего не видел перед собой и знал, что впереди ничего-то и нет, кроме черного ночного вещества, нанизанного на длинные спицы ливня, и отец сам изменял направление похода, проводя меня мимо закраин кипящих под ливнем болот и озер, и единственное, что нам было очень необходимо тогда - это поскорей, буквально ощупью отыскать хоть какую-никакую возвышенность; и меня уже настигла минута отчаянья, как вдруг отец остановился, и я услышал его охрипший до неузнаваемости голос.

– Постой, сынок...

Так в ночи мы наткнулись на то, что отец назвал Домом...

– Это дом, - сказал он, а я же ничего, ничего не знал об этом...

– Это дом, запомни, - сказал он, и я запомнил слово...

– Господи, ведь это - дом...
– сказал он, и мы прикоснулись к промокшей, сложенной из толстых деревянных обрезков стене.
– Господи, где-то будет дверь, и мы войдем...

– И мы войдем...
– повторил я, скользя ладонями по гладким неровностям стены; это дом, лихорадочно билось в сознании, - вот стена это и есть дом, и где-то будет дверь, и мы войдем...

И мы вошли.

Ничего подобного я в жизни не видывал; и многие слова я услышал тогда впервые, и значение этих слов не крылось за непроглядными завесами Серого ливня, а было тут же, при нас - оно стелилось расчетливо ровной поклажей половиц, поскрипывало и самим ногам придавало неведомую ранее упругость; оно легко открылось одной дверью, второй и третьей, и тем, что было за каждой из них; замыкалось стенами комнат - сухими, в надежном соединении составленных коробами, изгибалось чудным изваянием камина и было очерчено застекленными провалами окон; и оно же лестничным переходом манило выше, где был внутренний балкон и были новые двери; и здесь совершенно не было Серого ливня и даже болотного запаха его; я просто не знаю, как объяснить все это...

– Снимай свой плащ, - сказал отец.

– Это ты сделал светло?

– Это свечи, сынок.

– Свечи... Но это ты сделал так, чтобы они горели?

Он кивнул как-то странно, будто лишь для того, чтобы я не удивился.

– А как тебе удалось это?

– Я потом покажу...

– Покажи сейчас!

– Сейчас надо спать, сынок.

Впервые я спал без плаща; мне снился Дом, и он уже не казался порождением невероятного фокуса, а было так, словно я знал о Доме всегда, и просто мы с отцом однажды вышли погулять, а начался дождь, мы заблудились и долго не могли вернуться, но не могли мы и вовсе потеряться в лабиринтах Серого ливня, рано или поздно - мы все равно вошли бы в эту дверь, и вот мы здесь; нет, порождением странного фокуса Дом никогда и не был, но этому фокусу принадлежал Серый ливень, больная, потопающая земля и человек, умерший в тот день в двух шагах от меня; снилось, что и остальные похожане бредут в поисках Дома, и они находят его, потому что его нельзя не найти, раз уж он существует в глухих закоулках Серого ливня; и среди ночи я просыпался от смутного беспокойства - но мы по-прежнему были в Доме, лежали, вытянувшись перед камином, и нам было тепло, и отец улыбался во сне, и ничего другого уже давным-давно не хотелось...

Утром я долго рассматривал отца, а он взял меня за руку и повел в одну из комнат.

– Это зеркало, - сказал он, и я захохотал, увидев себя.

Потом он повел меня в комнату, где на столе было много хлеба и зелени; впервые после еды я ощутил жажду.

– Это вино, - сказал отец.
– Много не пей...

– Почему свечи не горят?
–

спросил я.

– Сейчас это не нужно, зачем тебе?

– А хорошо, когда они горят, правда?

Отец улыбнулся, и мне было весело и светло - даже при потухших свечах; мы бродили по Дому, и я не умел сосчитать всех комнат, сколько их было здесь; мы прикасались к различным вещам, и отец рассказывал о них, и тогда же я спросил, где моя мать.

– Я потерял ее, - ответил он и отвернулся к окну.

– Она умерла?

– Я потерял ее... это часто бывает, она потеряла меня, а я потерял ее...

– Но ты всегда придерживал меня за плечо, и я не потерялся.

– Все время держать человека за плечо невозможно. А Серый ливень способен разорвать самые крепкие объятия...

– Теперь мы были бы втроем...
– сказал я.

– Да, сынок.

Мне стало грустно, подумалось почему-то о дыре, которую вчера мы обнаружили в потолке над входной дверью; капель мелко отстукивала по полу, напоминая обо всем, что оставалось за окнами Дома.

– Если здесь прикрыть чем-нибудь, вода перестанет литься, - предложил я.

– Не надо ничего прикрывать, само собой затянется...

Тогда я решил, что отец шутит, - вспомнив мою мать, он здорово затосковал, и сейчас старался вернуть настроение; а он оказался прав через несколько дней дыра в потолке исчезла, и это обстоятельство почему-то не удивило меня; дыра затянулась сама собой, и сами собой загорались по вечерам свечи; они горели, не сгорая, как и поленья в камине; и на столе в небольшой соседней комнатушке не убывало хлеба и зелени...

– Откуда ты все знаешь?

– Что, сынок?

– Ну, про лестницу, про зеркало, про Дом...

– Теперь и ты знаешь об этом, верно?

А Серый ливень бесновался за окнами, но ему было не достать нас, и я был уверен в том, что иного счастья не дано человеку...

В последние дни отец не отходил от окна, словно готовился встретить кого-то; вероятно, что в нем сработало предчувствие, но меня это не коснулось до самой роковой минуты - для себя я решил, что он ожидает мать; именно ее, ведь в этом доме нет ничего невозможного, нужно только дождаться; но когда я не вытерпел сомнений и тоже стал у окна, отец лишь пожал плечами.

– Вряд ли это будет она, сынок... но кто-то же должен присоединиться к нам!
– он говорил так, точно разгадывал мой первый сон о Доме: множество похожан, они бредут, кутаясь в серебристые плащи, и вдруг промелькнет вдалеке огонек, раз и другой, и его заметят... и этот "кто-то" пришел к нам очень скоро, и сейчас я говорю: будь он проклят!
– и слезы наворачиваются на глаза, и я чувствую приступ такой же отчаянной беспомощности, какая охватила меня в тот вечер: мы успели поужинать, - да, мы еще успели поужинать вместе, и вместе же вернулись в комнату, где был камин; и там увидели человека в серебристом плаще.

Капюшон был отброшен на спину; волосы на голове слиплись и мешали ему смотреть; он стоял, широко расставив ноги, а с плаща его струился на пол крошечный Серый ливень.

– Приветствую тебя, человек, - сказал отец.

– Это твое?
– просипел гость; и я увидел, как отец изменился в лице.

– Это Дом, - сказал он.

– Это твое...
– с болезненным выдохом повторил похожанин.

– Это Дом, - сказал отец.
– Если захочешь...

В это время полы серебристого плаща чуть раздвинулись, похожанин медленно приподымал руки; мне и сейчас страшно вспомнить, как судорожно шевелились пальцы его рук - словно захватывали что-то, захватывали навсегда...

– Это твое...
– твердил похожанин; невидяще он продолжал наблюдать за отцом; и тогда отец повернулся ко мне.

– Вот что, сынок... всякое бывает. Где мой плащ?

– Зачем тебе плащ?
– спросил я.

– Где мой плащ?!
– неожиданно отец закричал; до этой минуты ничего подобного я от него не слышал.

Наших плащей не оказалось.

– Это твое... твое...
– сипел похожанин, все яростней цепляясь руками за воздух.

– Ладно, - сказал мне отец.
– Я так, ты подожди... я скоро вернусь.