Макар-Следопыт
Шрифт:
Макар скоро понял причину этого страха. Когда, он, наконец, попал в город, он прямо обалдел от того, что делалось там: тысячные армии грузились на пароходы; толпы местных жителей, решивших бежать от большевиков, рвались на пристань; мол, набережные, все прилегавшие к порту улицы были запружены народом; на площади возле порта столпилась конница. Лошади стояли так густо друг подле друга, что ни автомобилям, ни орудиям невозможно было продвинуться. Каждая часть рвалась на пароход, оттирала и оттесняла другую, кавалерия лезла через артиллерию, артиллерия давила пехоту. Возле порта солдаты и офицеры громили склады; длинные пачки спичек, ящики с мылом, мешки
— Продаю за серебро! Продаю за николаевские деньги! Берите, господа, вам эти деньги не нужны будут, а нам они в Константинополе пригодятся! Берите товары: как придут сюда большевики, ничего этого уже не достанете.
Толпа на части разрывала товары; выла, хватала, грабила вовсю; со складов погром перекидывался и на частные, в особенности еврейские магазины. Кое-где вспыхивали пожары. Впрочем, их быстро тушили более дисциплинированные офицерские части. Тысячи беженцев, осаждавшие пароходы, оставались без места. Не хватало его даже для воинских частей. А с востока, с севера все подходили и подходили новые разрозненные, усталые и озлобленные полки. И ни частные люди, ни солдаты, ни офицеры не обращали внимания на вывешенные начальством грозные плакаты, вопившие огромными буквами: — «К позорному столбу тех, кто бежит с родины за границу!!»
Потолкавшись у порта и поглазев на громадные транспорты, тихо отплывавшие в море, на английские серые крейсеры, выжидавшие неподалеку от берега, на гигантские портовые сооружения, — Макар отправился на вокзал посмотреть, что делается там. Все пути были забиты эшелонами, в здании вокзала протолкаться было нельзя. Везде слышались взволнованные речи о наседавших красных, о шайках зеленых, нападавших на железнодорожный путь и несколько раз уже перерезавших отступление. Ругали на чем свет стоит начальство, Деникина, англичан за их нераспорядительность и нежелание помочь.
— Слышали, господа? Деникина три раза с английского крейсера снимали офицеры: он первый удрать норовит! — кричал кто-то.
— Вранье! — отвечали другие. — Деникин держится молодцом. Это провокация!
— «Молодцом!» Небось он уже по морю плывет, пока мы здесь подыхаем! — перебивали третьи. — Сколько народу под расстрел подвел!
Споры и шум не прекращались. Следопыт, потолкавшись в толпе, на всякий случай зашел в уборную. Конечно, он не ждал найти там условленную надпись: он привык уже к мысли о том, что потерял своих друзей безвозвратно.
Каков же был его восторг, когда направо от двери он тотчас заметил буквы Л. Б. и коротенькую надпись. Слезы волнения застлали ему глаза, и он едва различил следующее сообщение:
«Л. Б. Едем в Керчь кушать селедку. 13 января 1920 г.».
— Ах, я дурак! — вскрикнул Макар, хватаясь за голову. — И как я только мог не понять такой простой штуки! Конечно, в Керчь! Вот что значила селедочная голова! Как я забыл про керченские селедки, про знаменитые селедки! Едут туда, где много сельдей! Дурак, дурак, опростоволосился!
Совсем расстроенный и убитый вышел он из уборной, ругая на чем свет стоит свою несообразительность.
— В Керчь, в Керчь! — повторял он про себя. — Но кого же я там найду теперь? Два месяца уже прошло!.. Но неужто же бросить дело, когда след опять найден? Эх, была — не была, поеду в Керчь. Если там не найду, тогда айда в Красную армию!
Он переночевал возле вокзала и на рассвете отправился
в порт. Эвакуация шла полным ходом; последние корабли уплывали, и огромная толпа не попавших на них металась в панике по берегу. Происходили ужасные сцены: раненый офицер с женой не могли попасть на пароход; долго они безнадежно пробивались сквозь толпу, но пароход отчалил. Тогда в отчаянии офицер выхватил револьвер и застрелился. Сердце Макара содрогнулось.— Неужто легче помереть, чем красным в руки попасть? — спросил он молодого солдата, хмуро глядевшего на мертвого и на жену, бившуюся в рыданиях подле мужа.
— Как кому, — уклончиво ответил тот. — Стало быть, боялся, нагрешил супротив товарищей. Э, брат, что тут толковать: год назад здесь распевали «Яблочко»:
Пароходы идут с самоварами, Будем рыбу кормить комиссарами.А нынче уж песня не та, нынче на другой голос поется:
Пароходы идут с колокольцами, Будем рыбку кормить добровольцами.Стало быть, Рассея не дозволила, к себе нас не допустила: отчаливай — мол!
— С какими колокольцами? — спросил Макар.
— С деньгами ихними: на них царь-колокол напечатан. Бумаги этой — хоть пароход грузи, а какая ей цена?
— А то еще поется, — вставил другой солдат:
Пароходы плывут с минералами, Будем рыбку кормить генералами.— Ну, этим мясом ее не накормишь, — проворчал первый отходя, — они в первую голову наутек пошли.
Однако, это было не совсем верно: очень скоро Макар столкнулся с одним своим старым знакомым; на автомобиле медленно пробирался сквозь толпу плотный старик с каменно-спокойным, упрямым лицом. Следопыт издали узнал его: это был сам главнокомандующий, генерал Деникин. Макар подивился выдержке генерала: в эти минуты он казался равнодушным, будто все происходившее вокруг вовсе его не касалось. Автомобиль утонул в толпе, но мальчику крепко врезался в память этот угрюмый седоватый человек, на голову которого сыпалось сейчас столько проклятий.
Но не одних только проклятий: все ближе и ближе грохотала канонада, и скоро на взволнованный, смятенный город стали падать тяжелые бризантные снаряды красных, увеличивая панику. Приближался конец.
Решив ехать в Керчь, Макар стал пробираться на транспорт, который, по слухам, направлялся туда. Задача оказалась далеко нелегкой. Давили так, что кости трещали и дух спирало в груди. Однако, мальчику удалось вмешаться в полк солдат, и их поток внес его прямо на большой пароход, уже переполненный свыше всякой меры. Это был один из последних транспортов.
Макар видел с борта, как отчаявшиеся уехать конные части отправлялись в горы, ругаясь и проклиная на чем свет стоит, как артиллеристы кидали в море пулеметы и орудия, чтобы не оставлять их неприятелю, а сами лезли на пароходы. Видел брошенных на произвол судьбы лошадей, которые недоумело бродили по улицам, обнюхивая покинутые двуколки и тщетно ища воды. Слышал грохот падающих снарядов, разноголосый звериный вой толпы, рвущейся к морю, — и мурашки пробегали у него по спине.
Наконец, транспорт отвалил от мола. Город с его страшной картиной человеческой растерянности и ужаса стал медленно удаляться, будто погружаться в морские волны.