Кумир
Шрифт:
– Ладно, - сказала она.
– Езжай в Москву к своей Таньке.
– С чего ты взяла?
– Я конверт видела. Обратный адрес - Москва, Таньке.
– И письмо читала?
– Не оставляй конверты на виду.
– Мне скрывать нечего.
– Но ты же не говоришь, что к Таньке едешь.
– Это мое дело.
– А я против? Вали на здоровье. А я - домой.
– Слушай, это смешно. Нам идет быть вместе, мы должны быть вместе сколько Бог даст. К Таньке или не к Таньке, слушай то, что тебе говорят. Тебе говорят: я вернусь через два дня - к тебе.
– Ты вернешься домой. Я не смогу с твоими родителями оставаться.
– Ерунда.
–
– Помолчи.
– Молчу. Ты козел. Я люблю тебя.
Я не знал, что делать. Нюра до моего отъезда была веселой, легкой, меня это почему-то пугало, я почему-то думал о том, что я уеду, а она - под поезд. Благо поезда под рукой. Смешно, быть этого не может. А почему не может? Все может быть. Лучше б она куксилась, как ревнючая жена, лучше б выговаривала, бранилась, ворчала, бухтела, поедом ела...
– Поехали со мной, если хочешь, - сказал я.
– Нет, я домой. Теперь ты приедешь ко мне.
– Конечно. Но - потом. А пока живи у нас. Мы поживем у нас. Ты хочешь?
– Допустим.
– Тогда дождись меня. Через два дня я дома.
– Ладно. Я даже твоим родителям понравлюсь. На спор?
– Я верю.
– Они в меня влюбятся.
10
мое время идет поперек а не вдоль
здравствуй ближняя быль и далекая боль
что это за эхо пугает ворон
ведь я молчал но голос мой со всех шести сторон
Двенадцать часов - у Пушкина.
К ощущению беззаконности, допустим, не привыкать, но раньше было и ощущение общего заговора, и общего братства. И сестринства. Мы все тут ждем кого-то. Она Его, он Ее. ( Или - Он Его. Свобода! ) Все равны в ожидании своем. Он смотрит на других женского пола, чтоб убедиться, что Она, ожидаемая, будет лучше всех. Она смотрит на других мужского пола, чтобы убедиться, что Он, ожидаемый, будет лучше всех. И тем не менее нет соперничества, а все же больше братства и сестринства.
Теперь же, сегодня, дурацкое чувство, что у тебя не так, как у других, и ты другая, и все по-другому; тот, кого ты ждешь, неровня тебе, ну, например, вон сидит специфически московская старушка, белая кость, что-то даже дворянское в ней проглядывает, и вдруг подходит к ней молодой и изящный. Все глазеют, втайне усмехаясь, а она, бедная, не видит ничего, вся рада счастью своему: дождалась! Старушке, впрочем, и шестидесяти даже нет.
Вот и я такая же. Двойная беззаконность, тройная, десятиричная - чужой, далекий, юный, ненужный, подневольный примчался по первому зову. А вдруг не примчался? Еще нет двенадцати. Примчится. Давно у меня этого не было. Может, в этом и дело? Может, и возникло-то оттого, что давно не было? Бытие циклично. Есть болезни: приходят и уходят. Есть хронические. У меня хроническая болезнь, которую сложно описать, духовная моя внут- ренность или, ладно уж, скажем, душа, душа у меня - величина векторная, я помню еще школьную физику, примерная ученица, медалистка - и на фортепьянах!
– хотя "душа" и "величина" - слова несовместные, пусть, наплевать, итак, душа величина векторная, и ей надо быть на кого-то или на что-то направленной. Остро. Стрела Амура - образ жеманный. Недаром, недаром - стрела. Только не в меня, а от меня. Обозначение вектора - стрела. Бедный пацан. Он сделает все, что я захочу. Он признается мне в любви. Он скажет, что лучше женщины не встречал и не встретит. Господи, что хуже: если приедет он или если не приедет? Лучше б не приезжал, но это хуже, чем если б все-таки приехал. Но лучше бы все-таки не приезжал. Что делать, если не приедет? А что делать,
Приехал.
Странно было Сергею Иванову видеть, как взрослая умная женщина смущается, запинается, не знает, о чем говорить, ждет от него чего-то, а он, как всякий, от которого слишком ждут, ничего не может, молчит, мнется. Начинает вдруг рассказывать, что не припомнит такой благостной осени, которая была, а зима вдруг - неожиданно, проснулся - и снег. И не сошел. Это очень редко. Обычно первый снег не держится, тает, потом слякоть, а потом уже настоящий снег, а тут как лег, так и остался, а на него новый, и сейчас весь город в снегу.
– У тебя есть знакомые в Москве?
– спросила Таня.
– Нет. Никого.
– Где ты собирался остановиться?
– Я как-то... Да мало ли? Вон у вокзала целый поезд-гостиница стоит. Места есть, приходи ночуй.
– Ясно. Пацан, я совсем с тобой говорить не могу. Письмами было легче. Давай сядем, я тебе напишу, а ты мне. И все пойдет по маслу. Или есть другой способ, чтобы легче было говорить.
– Какой?
– Обычный. Пошли.
В метро он решился и дотронулся пальцами до ее щеки - в углу, она смотрела в стену.
– Что за жесты?
– сказала она.
– Не забывайся, пацан. Расклад простой ты нравишься мне. Влюбилась. И на старуху бывает проруха. Взаимной же любви нет и не бывает. Следовательно, ты меня не любишь.
– Не понял.
– Повторяю: взаимной любви нет и быть не может. Ее нет. Ее не бывает. Я никогда не встречала. У меня никогда не было. У моих подруг, например, тоже. Я тебя, скажем так, люблю. Значит, ты меня не любишь.
– Почему?
– Потому что взаимной любви нет.
– А вот она.
– Где?
– А вот, - сказал Сергей, и обнял Таню, и начал целовать, что в метро дело обычное и никого не касается, но Тане казалось, что все все понимают, и она мягко оттолкнула от себя Сергея.
Они пришли в старый дом, они оказались в квартире с высочайшими потолками и паркетным полом, но в коридорах и комнатах было тесно, заставлено мебелью, они пили чай на кухне с мужем и женой и их отцом, был ли это отец жены или мужа, Сергей не разобрал.
– Как дела?
– спросила Таня у супругов.
Они стали рассказывать, как дела. Очень долго сперва она рассказывала про какой-то конфликт на работе, потом он очень долго рассказывал о хлопотах с ремонтом машины - недавно попал в аварию и вот никак не может машину восстановить. После этого своим чередом в разговор вступил отец, подробно прокомментировав практический рассказ о работе дочери или снохи теоретическими рассуждениями, каковы были служебные отношения раньше и каковы стали теперь, а практический рассказ о машине сына или зятя теоретическими рассуждениями на тему перегруженности Москвы транспортом, безумием неумелых сопливых водителей, нерасторопностью или коррумпированностью дорожной милиции... Пообщавшись таким образом около часа, ушли.
Теперь уже она в метро перестала обращать внимание на окружающих. Говорила близко - в губы.
– Даже не верится, что ты приехал. Лучше б не приезжал. Приехал - и вот хлопот с тобой. Приткнуться негде. Ты знаешь, чего я хочу? Поговорить с тобой в темноте и наедине. Вот чего мы ищем - чтобы темно, хотя бы относительно, и тихо, и никого вокруг.
– Везде кто-то вокруг.
– Ну, по крайней мере, чтоб не в соседней комнате.
Еще один старый дом, но потолки пониже, а в комнате, хоть и единственной, довольно просторно, даже из прихожей видно. Женщина по имени Алия, очень спокойная. Пришли, ну и пришли. Чай будем пить.