In the Deep
Шрифт:
Они пререкались, а я в два горла жрала адреналин, глядя на силуэты, которым вскоре придется постараться, чтобы выжить.
— Да поднимайте уже, их там заждались! — крикнули от дверей, и в механизмах что-то скрежетнуло. Меня отходили нейрошокером по ребрам, тварям хотелось и большего, но они дорожили этой казнью. Так что я лежала, со свистом втягивая воздух, и ребра, казалось, раскрошило, а легкие прошили колючей проволокой, и с каждым взодохом кто-то протягивал это все сквозь меня.
Скрежет подъемника, лампы мигают, Синдзи сипло дышит, а я лежу — и мне весело.
Подъем
— Дерьмо, а парень что-то слаб. Эй ты!
Я смотрю на светильник, боль уходит, и больше бить меня не станут, а время потянуть стоит.
— Ну-ка, вставай, сука!
Меня подтащили к Синдзи и приставили вплотную.
— Давай, хватай его. Смотри, чтобы он не упал, ясно?
— Запомни, сука, если казнь отложат, нам хана, но ты попадешь к нам!
Как сказал, а. В этом месте я должна обделаться.
— Я с вами тоже поиграла бы, мальчики, — просипела я, хватая Синдзи за плечи.
Он уже вспотел, и теперь мерз, и это плохо, я, значит, чего-то не учла. Меня еще раз ткнули шокером — в треть импульса, для острастки, и ворота начали открываться под сиреневое небо Х67.
Сколько? Двадцать три минуты примерно.
Я сделала шаг. Думать о том, сколько еще осталось, не хотелось. Ставки сделаны, бежать по-другому я уже не могу. Рулетка крутится, часики мигают, и все фишки на… Скажем так, на зеро.
Зеро. Рей. Хах…
Свой путь к «Кубу» я начала с широченной улыбки.
Почти двести пятьдесят метров до огромного черного куба, верх которого сходит на нет, растворяясь в эфире. Эту гадость надо строить под открытым небом, подальше от всего важного, потому что там — обломок наших космических путей, изнанка, а изнанка — она такая, что лучше быть готовым убежать. Разряды, опять же.
Аллея Обреченных огорожена сетчатым забором, над ней парят видеокамеры, над камерами — сиреневое небо и рыжеватый взгляд солнца. Сегодня безоблачно, в воздухе многовато углекислоты, душно и парко, и так хочется зевнуть.
Кто-то орет, но от стимулятора слегка заложило уши. Наверное, зеваки, у которых нет денег на место перед экраном. Ничего, потом пиратскую версию посмотрите. Обормот уже холодеет, ему совсем уже плохо, и я едва его веду. Что ж, есть одно преимущество: он не может сказать ни слова.
А ему ведь так, поди, хочется. И мы так неплохо смотримся — рука об руку, вперед, к смерти. Романтика. Хоть бы поэму написал кто — что вам, жалко? Ведь искусство — один сплошной обман.
Вот и верхушка тени «Куба» — слишком быстро.
Тени колеблются, я увидела три свои тени, и каждая жила своей жизнью, потому что даже преломленный сквозь изнанку свет перестает быть просто светом и становится чем-то другим. Я оглянулась.
Огромные поля светопреобразователей, куда ни глянь, антенны, летное поле штурмовиков невдалеке. Все вокруг уже колеблется, уже дрожит, еще десяток шагов, и нас затянет в угольную грань, в многомерное путешествие. И шарик катится не туда, и крупье уже изображает сочувственную улыбку… Аска, откуда эти ассоциации? Ты что, играла,
родная?Я не знаю, но, наверное, на пороге смерти перед глазами проносится не только своя жизнь.
Рев сирены ПВО не спутаешь ни с чем — это как тебя засовывают в сабвуфер и включают драм-металл. Тревога набрала децибелов, она теперь орала по полной, и я облегченно нашла нужные сигмы нервных окончаний на шее у обормота.
И потому пропустила момент, когда в атмосферу ввалился челнок.
Пылающая звезда пикировала, не заботясь ни о чем, и в первую очередь — не заботясь о торможении.
Угол падения и лучи солнца мешали сказать точно, но, по-моему, челнок даже ускорялся.
Синдзи оживал у меня под мышкой, откуда-то слева к небу протянулись шлейфы ракет, а я вгоняла ногти себе в ладони, понимая, что вот оно. Не отрывая взгляда от неба, я опрокинула подбежавшего охранника, вывернула локоть и всадила его же указательный палец в воздушный фильтр.
А вот дальше пришлось опустить голову. Отобрать оружие — раз. Выстрел под сочленение на шее — два. Пнуть труп навстречу второму — три.
Mein Gott, я обожаю арифметику!
Оборванцы бежали от ограды в металлическую степь, за мной гудела оголодавшая изнанка, и трое охранников уже легли в пыль, когда грохнул первый взрыв. Отвлекаясь от первой волны подкрепления, я подняла голову.
Катер поймал ракету прямо рылом, вторая раскроила ему оперение, а потом на месте падающей капли полыхнул взрыв. На землю бросило всех: меня, солдат, пытавшегося встать Синдзи.
Тишина, в которой звенел тонкий писк. Озноб, когда горячее всего кровь, плеснувшая из ушей. Я скрипнула горькой пылью Х67 и, не вставая, выставила ружье перед собой: пусть это плохой ствол, но даже с таким подыхать веселее. Разрезать сетку слева — там, где ближе всего летное поле и катера, а теперь можно отстреливаться, не думая о ставке зеро.
Солдат пока было мало, они залегли в пыль, понимая, что ни к чему геройствовать. Я стреляла из-за трупов охранников, по ним уже попали пару раз, и в раскаленный воздух ворвался смрад горящего мяса. Излучатель грелся, он жег мне руки, и казалось, что подпалена уже моя собственная ладонь под цевьем.
Никогда, слышите, никогда не экономьте на охлаждении, суки. Вдруг мне придется стрелять из вашего оружия?
В небе звонко хрустнуло, будто кто-то сломал огромный кусок стекла, и я невольно подняла глаза. Из дымного облака, которое все плакало горящими ошметками катера, к земле опускалось пылающее синевой распятие. Широко раскинув руки и запрокинув голову, в ореоле крылатого свечения на поле боя падал последний гвардеец Его Тени.
Зеро.
Аянами ускорилась метров за двадцать до земли и приземлилась так, что плита перекрытия вздрогнула, а ближайшего солдата вскинуло и порвало в кровавую пыль.
«Мать вашу, она еще и боевой энергетик».
Сплошное сияние померкло, и, бросив один только взгляд в нашу сторону, Рей развернулась к солдатам. Рогатые наросты на спине ее скафандра взорвались дымом, и короткие кривые клинки сгустились в руках Аянами. Поднятый на лифте легкий БТР она, похоже, решила пока игнорировать.