Феодал
Шрифт:
– Спасибо, хорошо, - отвечаю скромно.
– Не за что пока. Познакомишь с мамой?
– Бени, ты оглох? Мы проголодались!
– отец возвысил голос.
– Да ладно, не ори, - ответил Бени, уходя к прилавку. Вскоре принёс большой поднос с сыром, хлебом, колбасой на тарелках и с яблочным квасом в кувшине.
– Пожалуйста, не подавитесь.
– Не волнуйся так за нас - не дождёшься, - они с отцом будто играли в привычную игру.
Бени наполнил кружки, я по примеру папы потянулся к еде. Меня и сейчас никакие волнения не могут лишить аппетита, а уж тогда новизна его лишь усиливала. За ушами затрещало, что совсем не мешало держать их на макушке.
– Мне б не хотелось о тебе так думать, - вдруг действительно серьёзно заговорил Бени, - пожалуйста, скажи, что я ошибся. Ты ж не привёз сынишку этим изуверам на ученье?
– Ты не ошибся, - отец сказал угрюмо.
– Мне самому
– Не знаю, кем он вырастет, - тон Бени стал печальным, - но юности лишится очень быстро! Ты убиваешь её, Серж.
– Знаю.
– Отрезал папа. Они недолго помолчали. Отец заговорил с теплотой.
– Да, друг мой, знаю. И сам бы выбрал любую другую участь, пусть даже нашу с тобой молодость у старого пройдохи Фрачо. Гори он в аду пожарче!
– Я пройдоха не хуже Фрачо, - напомнил ему Бени, - и если у тебя нет для сына времени...
– Оставим это про запас, согласен?
Бени кивнул.
– Хорошо. Обещаю не вмешиваться без спросу.
– Но в помощи не откажешь?
– улыбнулся папа.
– Конечно, нет!
– воскликнул Бени.
– Вы сейчас поешьте и отдыхайте. А я устрою вам сегодня собеседование в Образивариуме.
– Сегодня?
– удивился папа.
– Я слышал, что там по записи, и ждать потом почти неделю!
– Обычно так и есть.
– Бени улыбнулся.
– Но ведь случается, что записавшиеся люди просто не приходят, а магурам без разницы, на кого тратить время герцога. Есть ещё и живая очередь, не волнуйся - у меня всё схвачено. Главное, чтоб у тебя свитки истинности были в порядке.
– Да-да, вот свиток на рожденье Олакса, вот заверение от мамы, вот ходатайство деда, а это моё признание отцовства и присяга..., - отец достал из-за пазухи пакет, разложил свитки на столе.
– Папирус обычный? Или заговоренный?
– уточнил Бени.
– Третей степенью!
– горделиво заверил его отец, - мама Олакса постаралась.
– Упс!
– Бени обернулся ко мне.
– Олакс, малыш, пожалуйста, ни за что не знакомь меня с мамой!
– А вы научите меня играть на лютне?
– задал я больше всего волновавший тогда вопрос.
– Га-га-га!
– заржали папа с Бени к моему искреннему недоумению.
Бени провёл нас на второй этаж, показал комнату и пожелал приятного отдыха. Что ж, кровати там стояли, а остальное меня на тот момент совершенно не интересовало. Через пару часов за нами зашёл Бени, и мы с папой в сопровождении одного из многочисленных приятелей Бени направились в Образивариум. Приятель так и остался в моей памяти просто приятелем Бени, нам он не представлялся. Бени указал на него пальцем, сказав, - идите за ним, он всё устроит.
Мы снова вышли из Соплюхи на деловую улицу, прошли до остановки воздушного транспорта. Эту махину я заприметил сразу, её невозможно было не заметить. Казалось, что небо подавилось рыбьей костью, вершину башни скрывала серая пелена. Когда подошли, я увидел, как по её стенам вверх и вниз шустро ползут сверкающие коробочки. При ближайшем рассмотрении они оказались застекленными кабинами. Одна из них как раз опустилась, из открывшихся дверей вышли человек двадцать. Служители в лиловых костюмчиках откатили её в сторону, и пустую кабинку некая волшебная сила потащила вверх. Мы вошли внутрь, для начала преодолели чёртову уйму неприятно пружинящих ступенек. Где-то на середине лестницы заняли очередь и вторую половину поднимались примерно с четверть часа. Быстрее потом доехали! Наконец, мы вышли на огороженную площадку, где служители в форме стражей дорог брали плату и отсчитывали из очереди партии пассажиров. Меня смутило, что каждый раз отсчитывали разное число. Когда настал наш черёд, мы прошли на платформу, у края которой уже дожидался вагончик с открытыми дверями, подвешенный на гибком рельсе. Казалось, что рельс уходит в бесконечность - он терялся в сером мареве. Внутри мы стали у окна, но разглядеть мне не удалось почти ничего, лишь иногда, как в прорехах ветхого одеяла, в разрывах плотных облаков мелькали какие-то игрушечные домики. По пути вагончик два раза останавливался, люди выходили, кондуктор говорил в трубу "девять" или "одиннадцать", и с платформы входили первый раз девять, а второй одиннадцать человек. Вот так всё оказалось просто. На третьей остановке мы сошли, приятель Бени повёл нас к чудесным кабинкам. Мы спустились ниже облаков, я задохнулся от открывшегося вида! Город показался бесконечным - расчерченные проспектами кварталы, сливались с горизонтом, узор из улиц и домов пронзали башни, будто в бескрайнем гобелене мастерицы забыли булавки. Я подумал.
– Вот ничего себе нас унесло! И так быстро!
–
Кхе-кхе, - наш провожатый закашлялся.– Будь проклят чёртов смог! Так я впервые услышал это слово. Меня кольнула смутная догадка, что смог - это пелена серых облаков над городом. Ну, а удивившие меня виды описывать незачем. Мне шёл тогда всего десятой год и на первый раз мой восторг простителен. Читателям моим, уже видавшим города со спин драконов, лишь скажу, что Гружанхолл наш гораздо краше. А тем, кто ещё не видел, осталось лишь немного подрасти и подучиться.
Прода 11. 04. 2018.
Из кабинки мы вышли в совершенно другой город, ничего общего, кроме названия, не имеющий с только что покинутыми районами. Таково было моё первое впечатление, и оно в дальнейшем с накоплением знаний и опыта лишь укреплялось. Этот город владел миром и всячески это подчёркивал помпезностью зданий, скульптур, какой-то дикой беспардонностью, с которой он захватил обширнейшие площади под зелёные насаждения у мира тесных переулков и хмурых стен. У меня, рождённого свободным в свободном мире наших таинственных дебрей и жутких легенд, сам вид прирученной, униженной, приневоленной природы вызвал отчётливую неприязнь. Ту самую, что явственно читал я и на ваших юных лицах в зале тактики во время просмотра слайдов по теме "Примеры стационарных городских целей статусного и психологического значения". Для общей картины добавлю лишь, что изнутри столичный административный район вполне соответствовал своей наружности. В коридорах присутственного места широкой поступью хозяев жизни шествовали одинаково вычурно одетые человечки в париках, а просители жались у стен. Благо, что провожатый наш во всём хорошо разбирался - вряд ли кто-нибудь нам подсказал, да и спрашивать не возникало ни малейшего желания. Здесь всё указывало на мою ничтожность, никчёмность, несвоевременность. Магуры образивариума умудрялись выразить всё это одними лишь взглядами, совершенно на меня не глядя! И я увидел на их рожах тем только вызванную мерзостную радость, что мой папа, каменея скулами, был вынужден спокойно отвечать на десятки их дурацких вопросов, заданных с оскорбительной скучающей небрежностью.
Я снова отвлекусь, прошу юнцов меня понять. Легко же вам, владетелям, вершителям, едва учуяв запах спеси, способным одним оскалом вернуть в чувства любого управленца. На вашу долю не досталось чиновничьего чванства, их визга и предсмертных хрипов в клыках господских. Увы, утешьтесь тем, что наши люди не знают засилья бюрократизма - мы выгрызли его до вас. Но я тогда стоял за ручку с папой, мне было десять лет, душа моя в бессильной ярости лишь ляскала тогда ещё воображаемыми клыками. Не знаю, только ль мне так посчастливилось, иль все мы в юности с судьбой своей ещё настолько неразрывны, что чувствуем её дыхание. Тогда я осознал вдруг ясно, что предстоит мне с магурами увидеться не раз. А глупенькие клерки тем временем смотрели мимо. Читатели мои, пусть и непросто вам понять тех моих чувств, я заклинаю вас - как повзрослеете, за важными делами страшитесь не заметить угрюмых, исподлобья брошенных ребячьих взглядов.
Но прочь отринем застарелые обиды. Мы с отцом были в своём праве, что для клерков досаднее всего, один из них, превозмогая неприязнь к бесплатному труду, по долгу службы заполнил свитки, другой оттиснул штампы. Третий сбегал к четвёртому на подпись и вернулся с жетоном-номерком пригласить нас для получения готового направления "в зал свершения к портальной нише под знаком ежа". Мы спустились в учрежденческий холл, где, потолкавшись среди просителей, наш провожатый без улыбки провёл к простому оконцу под литерой "Ж". Проторчав в очереди полчаса, папа отдал жетон и получил, наконец, моё направление в колледж и свидетельство для себя.
***
У выхода из здания Образиваурима провожатый со странной усмешкой махнул рукой в сторону.
– Вам туда теперь. Просто идите прямо, потом через парк до административного корпуса. Не в лесу, не заблудитесь.
И к моему облегчению покинул нас, наконец. Он начал уже раздражать загадочными ухмылками, просто своим присутствием мешал побыть с отцом последние минуты. Я отчего-то был тогда уверен, что это последние наши минуты вместе. Запомнил грусть, но плакать не хотелось, я чувствовал, что с ним необходимо говорить, и не хватало слов. Я и не знал тогда, что мне так нужно было ему сказать, да и сейчас, боюсь, что не найду тех верных слов. Мы молча шли, но я уверен, что он тоже думал обо мне. Душу переполнило, я решился поднять глаза от мостовой, обернулся к папе, наши взгляды встретились. Он сказал заботливо.
– Малыш, ты в туалет не хочешь? Тут в кустики нельзя, гуляем уже долго. Вот, кстати, публичная уборная, давай заглянем.