Шрифт:
КРАСНЫЙ
Закат был красным в день, когда родился Арес, словно бы небо вобрало в себя всю ту кровь, что пролилась в прошедших и будущих войнах. Или же то была бессмертная кровь Геры, даровавшая жизнь новому богу.
Закат был красным, и солнце, заливаясь багрянцем, неспешно уходило за горизонт. Колесница Феба пронеслась на его фоне: статный бог, подгоняемый Бореем, уходил следом за светилом, завершая свой сегодняшний путь. Завтра, должно быть, будет ветрено.
Зевс склонился над покрасневшим от крика сыном,
– Он будет слабым, – изрек верховный бог, не отводя взгляда от сжимающего кулачки Ареса. Бессмертная прерывисто вздохнула и не сказала ни слова. Зевс продолжил сам:
– Ты родила его на закате. Когда день умирает, и солнце теряет свою силу.
Он мог не говорить больше ничего.
Гера отвернулась, глядя на красные облака, стоящие над Олимпом.
Возможно, сын ее никогда не станет повелителем богов. Но в жилах его всегда будет течь то, что придаст ему сил, когда взять их больше будет неоткуда.
Зевс ушел, подметая пол бородой, а Гера заглянула в колыбельку.
– Ты будешь сильным, мой мальчик, – прошептала она, улыбаясь, надевая на шею ребенка медный кулон, закаленный в багровом пламени печей Гефеста. – Верь мне.
И крохотный бог, взрослея на глазах, улыбнулся ей в ответ.
ОРАНЖЕВЫЙ
Все горело вокруг: дома, трава, животные, люди. Последние – особенно громко: крики их разносились ветром и звучали слаще самой прекрасной музыки, играемой на Олимпе. Яркие языки пламени танцевали дикий и прекрасный танец, наслаждаться которым могли немногие.
Каллисто могла. Она сидела в стороне, жадно вдыхала запах гари и опаленной плоти, улыбалась, и в глазах ее цвели безумием оранжевые цветы. Они вспыхивали, заполняя собой радужку, поглощая зрачок, то и дело бросая лепестки куда-то за пределы взгляда, и лепестки те сползали, на мгновение обнажая дергающуюся щеку, и растворялись в воздухе, уступая дорогу следующим.
Туманная фигура выросла вдруг в эпицентре пожара. Распрямилась, развела руки в стороны, и огонь потянулся к пальцам, ласкаясь, будто собака, нашедшая хозяина. Пламя отступило от домов, оставило в покое людей, позволило уцелевшим убежать.
Каллисто вскочила, сжимая кулаки.
– Кто посмел испортить мой праздник?! – завизжала она, вертясь волчком, потому что фигура не удержалась на месте, а перенеслась ближе, становясь ровно за плечом безумной воительницы.
– Нравится жар огня? – казалось, эти слова прогудело само пламя. Каллисто завыла, кидаясь на землю, едва раскаленная добела рука коснулась ее плеча, и покатилась, сбивая огонь, побежавший по одежде.
– Чертовы олимпийцы, – дымно выдохнула женщина, справившись с пламенем. – Сегодня мой день! Моя годовщина!
Она рявкнула это, глядя прямо в глаза бога, вышедшего из огня и склонившегося к ней. От Каллисто пахло гарью и безумием, и Гефест, вытирая руки о кожаный фартук, с наслаждением вдохнул этот запах.
– Ты мне нравишься, – бесхитростно сообщил он. – Я никогда еще не встречал никого из смертных, кто любил бы огонь столь же сильно, как и
я. Пойдем, моя кузница придется тебе по душе.Каллисто завизжала вновь, отбиваясь изо всех сил, но бог был сильнее: он утащил ее вниз, под землю, туда, где зрело оружие, закаленное в самом жарком из всех горнил. А визги воительницы поспешно утонули в оранжевых вихрях, вновь отпущенных на свободу.
ЖЕЛТЫЙ
Поляна вся была усеяна одуванчиками. Здесь, там, под деревом, возле пня, склонившись над веселым ручейком – всюду виднелись приветливо кивающие желтые цветы. Бабочки присаживались то на один, то на другой: плененные цветом, они не могли выбрать, какой одуванчик будет лучше, какой слаще.
Заросли, скрывающие поляну с западной стороны, раздвинулись вдруг, и оттуда осторожно выглянула невысокая женщина. Светлые волосы ее были неровно обрезаны, пряди касались обнаженных плеч, а зеленые глаза внимательно глядели с загорелого лица: Габриэль из Потейдии возвращалась домой, и не было туда дороги короче, чем та, что проходила через одуванчики.
Бабочки, не замечая присутствие человека на поляне, сосредоточенно продолжали присаживаться на цветы и тут же взлетать, стремясь попробовать как можно больше нектара. Габриэль смотрела на одуванчики потухшим взглядом и вспоминала свой первый букет. Пердикус тогда подарил его ей. А несколько лет спустя уже она плела для Зены ярко-желтый венок и смеялась, пытаясь заставить воительницу надеть его. Как давно это было…
– Грусть не к лицу тебе, сказительница, – засмеялся кто-то сверху и чуть справа. Габриэль выхватила саи и резко обернулась, готовая дать отпор любому.
Солнечный бог сидел на крепкой ветке и улыбался, болтая ногами: вечный мальчик с телом взрослого мужчины.
– Ты уже думала, чем займешься? – беспечно спросил Аполлон, сверкая ярко-синими глазами. Сглотнув, Габриэль чуть расслабилась.
– Нет, – хмуро ответила она, не пытаясь гадать, почему именно этот бог встретил ее в Греции первым.
Аполлон тряхнул золотыми кудрями.
– Ты больше нравилась мне, когда улыбалась.
Габриэль вздернула подбородок.
– Чего ты от меня хочешь? – зло поинтересовалась она так, будто куда-то спешила, а бессмертный задерживал ее.
Аполлон словно и не слышал ее раздражения, не видел гневного взгляда.
– Улыбнись, – попросил он, склоняясь так, что еще немного – и упал бы, наверняка зависнув в воздухе. – Улыбнись, смертная, и я скажу, где ждет тебя Афродита.
Габриэль не знала, как она это сделала, но при мысли о богине уголки губ сами поползли вверх. Спохватившись, женщина вернула лицу уже привычное выражение скорби. Если улыбка и была кощунством по отношению к Зене, то очень коротким.
Аполлон хлопнул в ладоши, звучно, громко, довольно.
– Славно, – пропел он и улыбнулся сам. – Храм Возрождения, Габриэль. Поспеши: до новолуния лишь три дня, а тебе еще надо пересечь шесть дорог, и на седьмой ты его отыщешь.
Он исчез прежде, чем пораженная Габриэль успела что-то сказать, и только золотая пыльца просыпалась сверху, разукрашивая волосы и плечи. Сказительница закусила губу, унимая радостно забившееся сердце и поправляя лямку заплечной сумы, в которой надежно была укрыта от посторонних взглядов урна с прахом Зены.