Шрифт:
Юрий Самусь
Чертовщина
Степан возвращался с рыбалки. Под ногами мягко шуршала листва, липла к мокрым кирзухам. Сквозь ветви деревьев пробивались лучи тусклого осеннего солнца, покрасневшего и слегка разбухшего.
Сзади остался омут, в котором иногда можно было зацепить приличную щуку, а то и сома в полпуда. Но сегодня клевала одна мелочь, да и то как-то вяло, с опаской. В тощем рюкзаке, что болтался у Степана за спиной, лежали с десяток уклеек да пара карасей граммов на триста. В надежде поймать хоть что-нибудь достойное его усилий, Степан просидел на берегу
Выстрел прогремел громко, дробясь многократным эхом, словно цепляясь за стволы и густые ветви терновника. Степан замер. Стреляли совсем рядом, где-то у оврага, и в том, что это были не охотники, он был уверен на все сто живность в лесу перевелась давным-давно, еще во время войны.
Степан быстро зашагал в сторону оврага. Казалось, ноги сами несли его туда. Сердце учащенно билось в груди, предчувствуя беду. Он было попытался успокоить себя мыслью, что, может, это ребятня шалила со взрывпакетами. Но тут же отогнал эту мысль - звук пистолетного выстрела ни с чем не спутаешь.
Так, хоронясь за деревьями, Степан подошел к оврагу. И замер, приникнув к стволу, еще не веря в реальность произошедшего, не осознавая до конца трагедии, свидетелем которой он стал.
На дне оврага лежал человек. Лица Степан не видел, но ему и не нужно было его видеть. Он и без того знал, что это Егор Темяхин - однокашник, собутыльник и друг. Старый, верный, самый близкий друг - тот единственный и настоящий, что бывает на всю жизнь.. И мужик, не познавший такой дружбы, не мужик вовсе, а балалайка однострунная, ни больше, ни меньше. По крайней мере, так искренне считал Степан.
Ослабевшие колени подогнулись под тяжестью тела, и Степан медленно сполз по стволу, ободрав щеку о шершавую кору. Но боли не почувствовал, а только мутными от слез глазами наблюдал, как к Егору не спеша подходит Корней Петренко - участковый, которого недавно направили в их деревню из районного ОВД на смену вышедшему на пенсию Петру Захарычу.
Петренко приблизился к Егору и поднял руку. Степан увидел зажатый в руке пистолет, и в тот же миг раздался выстрел.
"Контрольный, в голову, - сообразил Степан и заскрипел зубами.
– Мразь"!
Он готов был вскочить на ноги, броситься вперед, вцепиться мерзавцу в глотку, разорвать его на части, но в последний миг сумел совладать с собой.
"Это ничего не даст, - невесело усмехнулся Степан.
– Он в меня тут же разрядит всю обойму. Одним трупом меньше, одним больше... Но что делать? Заявить в РОВД? Хм... Кому скорее поверят: менту или бывшему зеку, отмотавшему три года строгача за пьяную драку с нанесением тяжких телесных? Ясно - кому. И все же надо что-то делать. Обязательно надо.
Корней проснулся до петухов. Нащупал Клавкину ногу, похлопал по голому бедру.
– Ну что, пошел я?
Клавдия вздрогнула, забормотала что-то спросонья.
– Просыпайся, говорю. Пора мне.
– Да куда ж ты?
– встрепенулась Клавдия.
– Зачем? Егор ведь больше не вернется.
– Молчи, дура! Нам сейчас светиться нельзя. Рано нам еще на люди высовываться. Вот
пройдет пару недель, растрезвонишь по деревне, что мужик на заработки подался, тогда и поглядим. В случае чего, скажешь, что бабу он себе на прииске нашел, так и отписал в письме. Смотри только, ладно ври, чтоб поверили. Но не сейчас, конечно, а позже. Уразумела?– А чего ж тут разуметь? Ясно все.
– Ну и ладно.
Корней соскочил с постели, включил ночник и принялся одеваться. Клавдия, затаив дыхание, любовалась его фигурой.
"Какой ладный, красивый. Уж и не думала, что такого мужика повстречаю в жизни своей. Не то, что Егор - хилый да плешивый, да пьяный вечно".
Но вспомнив Егора, Клавдия почувствовала, как кольнула сердце.
"Да чего ж это я?
– тряхнула она головой, словно отгоняя от себя наваждение.
– Сам виноват. Попер на Корнея, угрожать надумал. А Корней ведь его предупреждал. Не единожды".
Петренко тем временем оделся, подошел к двери, ведущей в сени, не оборачиваясь, кинул через плечо:
– Пошел я. Как стемнеет, приду.
Толкнул дверь и замер. В слабом свете ночника, пробивавшемся сквозь дверной проем, Корней различил знакомую фигуру. Сердце ухнула вниз, опережая разум, который, спохватившись, осадил: Чего ты? Егор мертв и уже никогда не воскреснет".
Корней поднял руку, щелкнул выключателем и отшатнувшись, громко вскрикнул. Облокотившись о входную дверь, перед ним стоял Егор, остекленевшими глазами взирая на своего убийцу.
В сени вылетела испуганная Клавдия, увидела мужа и громко завизжала. Этот визг привел Корнея в чувство. Он схватил любовницу за руку, привлек к себе, ладонью зажал ей рот.
– Тише ты, - срывающимся голосом пробормотал он.
– Соседи услышат.
Но Клавдия уже билась в истерике. Вероятно, от страха, сил у нее прибавилось. Она оттолкнула от себя Корнея и, бухнувшись на колени перед мужем, стала громко рыдать, прося прощения.
– - Да заткнись ты!
– заорал Корней.
– Мертвый он, иль не видишь?
Он подскочил к Клавдии и, молча, с остервенением принялся хлестать ее по лицу, покуда из носа не брызнула кровь...
Уже начало светать, а ни все еще сидели на кровати, так и не придя в себя окончательно.
– Может, кто видел, как ты его в лесу закапывал?
– спросила Клавдия.
– Да нет, - задумчиво ответил корней.
– Я все время по сторонам смотрел никого не было. Это точно. Да и лес - не город, в нем каждый шорох за версту слышно.
– Но тогда как?
– испуганно прошептала Клавдия.
– Как он сам смог?..
– Не знаю, - не дослушав ее, пожал плечами Петренко, - сам ничего не понимаю. Мистика какая-то.
Клавдию снова начала бить нервная дрожь. Увидев это, Корней махнул рукой:
– Чепуха все это. В чертовщину я не верю. Найдем объяснение, дай только время.
– Правда?
– Клавдия доверчиво прижалась к нему.
– Только ты не тяни. Ведь я так долго не выдержу.
– Ладно, - кивнул Петренко.
– А пока надо бы труп снести в подпол. До ночи ничего с ним не случиться. Как стемнеет - захороню где-нибудь.