Безмолвие
Шрифт:
– Голова начинает пухнуть от этих мегаполисов... Проветримся, Липи? Нэг Задира по старой привычке читал мои мысли. Впрочем, время, отведенное на библиотеку, в самый раз истекло. Гараж был открыт, "ренаулта", а с ним и одного из мотоциклов - на месте не оказалось).
– Нас опередили!
– крикнул Нэг, срывая с подножки оставшийся мотоцикл; я вскочил на заднее сиденье, и мы помчались...
Мы мчались вдогонку за уходящим солнцем - туда, где каждый вечер оно совершает обряд исчезновения, и откуда не каждый вечер, но по субботам непременно - появляется голубой автобус с нашими подружками: Мэгги, Прота, Стила и кто там еще... Нэг мотнул растрепанной шевелюрой: каковы бродяги! Впереди извивался пыльный дракон, которого тащил
Водитель, - всякий раз это был человек новый, - выпускал девиц из автобуса, разворачивал и угонял машину куда-то за горизонт. По непонятной причине, ночевать в хранилище он не решался; девицы тоже переживали страшно, но это была их работа. Наутро автобус снова появлялся возле спального корпуса и сигналил, - так повторялось каждую неделю. Безмолвные были не прочь участить свидания, да что поделаешь? Утром подружки измученно улыбались, а безмолвные, проводив их до автобуса, шли отсыпаться. К девицам быстро привыкали - еще бы!
– и было жаль, когда Мэгги в следующую субботу вдруг возьмет и не приедет. Мэгги одевалась, автобус уже голубел под пальмами. Я обнял ее, полуодетую, зарылся лицом в нерасчесанные волосы. Запах ее волос - он не покидал моей комнаты вот уже несколько месяцев...
– Я знаю, о чем ты думаешь, Мэг...
Конечно, я пошутил, но Мэгги испуганно отпрянула.
– Ну что, что случилось?.. Я сказал неправду, Мэг, ничего я про тебя не знаю!
Сейчас она должна была поверить, потому что я действительно запретил себе приближаться к ее мыслям. Я настойчиво убеждал себя: это было бы настоящим свинством, безмолвный - пользоваться Безмолвием без ее на то позволения. Но порой наступало признание - твоя Мэгги что-то скрывает от тебя, что-то последнее, чего лучше не знать никогда...
– Ты нездорова, Мэг?
– Вчера меня укачало, отвратительная дорога... Не обижайся, ладно? в ее ответе мне почудилась поспешность раскаяния.
– А что еще? Ведь есть же что-то еще?
Она оделась и держала в руках неизменную желтую сумочку.
– Не молчи, Мэг...
– Ты сильно расстроишься?
– Смотря от чего.
– Хорошо...
– решилась она и тут же опять умолкла.
– Что происходит? Что с тобой?
Она пошла к двери - крохотное существо, по следам которого крадутся сумерки.
– Проводи меня, Липи.
Мне хотелось утешить ее.
– Насилу дождался этой субботы, - сказал я, когда мы спускались вниз.
– Вчера мне казалось, что я вот-вот разлечусь на куски!
Мэгги, глядевшая на меня с невнятной надеждой, внезапно отвернулась и прибавила шагу. Все уже были во дворе.
– Что-то случилось?
– спросил Нэг Задира, а Головастик Прив легонько подтолкнул нас вперед.
– Все нормально, - сказал я и наклонился к Мэгги.
– Задира задирается.
Она не ответила, голубой автобус призывно напевал клаксоном. Девицы заняли места в салоне, потом из автобуса выпорхнула Прота, подружка Задиры, и подбежала ко мне.
– Липи, она просила, чтобы ты не злился, но она больше не приедет...
То утро я вспоминал множество раз, и вспоминал не только бледную маску человеческого лица за лобовым стеклом и лицо Мэгги, на повороте показавшееся из окна. Отлично запомнилось и то, как безмолвные разбредались по комнатам, а я бросился в бассейн и кипятил, кипятил воду баттерфляем. И как затем ко мне присоединился Нэг, которому тоже почему-то не спалось, и мы почти до полудня не давали себе обсохнуть. Время от времени, отфыркивая воду, дыша глубоко и жадно, Нэг размышлял о Мэгги и обо мне, и у него получалось все просто: было - не было, будет - не будет, и есть, мол, дела посущественней. А потом прискакал из корпуса еще один безмолвный (все было недосуг поинтересоваться их именами) и начал рассыпать вокруг себя примерно следующую дребедень: эй, безмолвные, девчонки боятся
нас, вы не спорьте, прямо тают от страха, и возилы из автослужбы чувствуют себя здесь ни к черту, но главное - девчонки, за каждый приезд они получают колоссальные деньги, нам это ни о чем не говорит, но вот подружка проболталась недавно: никто, мол, из ее знакомых там, в городе, за то же самое не имеет подобного заработка...– Парень, мы сейчас говорим о другом, - Нэг вышел из воды и стал разминать мышцы спины и пояса; у него, как и у всякого безмолвного, была могучая, великолепно сложенная фигура. Я молчал, и притих наш безымянный товарищ. Нэг оставил разминку и подошел ко мне.
– Липи, о чем это мы тут с тобой толковали? Ах да, все о том же... Кажется, кто-то уже созрел для бетонированных муравейников, - нас теперь ни за что не раскусят в каком-нибудь Мадриде... Ай да синие огоньки из красных автобусов! Ай да Липи! Ай да я!
А надежный экран лишь поначалу оберегал от синего излучения, - и худосочный, болезненного вида человек, которого безмолвные нарекли Сопровождающим, знал об этом лучше кого бы то ни было. Сидя в кабине, ты не подвержен воздействию этих лучей зримо, но вскоре холодный свет, пропитав полмира, начинает подступать к тебе отовсюду; голубеет земля под ногами, искажается синькой бледный узор на обоях, в стакан апельсинового сока - откуда бы это?
– падает ядовитая капля, и внезапно ты устремляешься в ванную комнату: отмывать, отдирать с ладони ужасные пятна...
"Покажи руки, - требовал Нил Могон, в бытность свою близкий друг Стока, великан с темными искрящимися глазами непойманного гепарда. Покажи руки!..
– и Сток невольно протягивал ему пухлые от воды пальцы, пошевеливал ими, а Нил Могон приговаривал в довольной усмешке: Когда-нибудь ты наверняка сваришься в кипятке, из тебя получился бы превосходный бульон, жаль только, охотников на это блюдо нам не найти. Любители все давно объелись..."
"Какая дикость! Оставь меня!
– просил Сток.
– Бери, что тебе нужно, и проваливай!.."
"Ты знаешь, что мне нужно, - непойманный гепард явно потешался отчаянием друга; при жизни Могон был совсем другим - куда девался тот примерный молчун и скромник, в котором вызревало ни с чем не сравнимое по силе тайное напряжение?
– а он умел скрывать его, держать на привязи! Куда девался прежний Могон? Да ведь он погиб... он погиб, я помню... камни летели, как снежный пух на ветру, и земля распылялась и горела, и полуденное солнце провалилось на днище полночи, а звезды не показались на небосклоне, чтобы не видеть и не знать, как гибнут непойманные гепарды... я все отлично помню - с кем же говорю сейчас? от кого страдаю?
– Ты знаешь, Сток, мне теперь недостает одного пустяка: скажи, зачем ты позволил им распоряжаться мною? Ведь я тогда уже почти не управлял расходом... и я доверял тебе..."
– Нил, помилуй... тысячу и тысячу раз!
– я ничего никому не позволял! Я не мог... этого никто не может... обуздать чужое желание!
Непойманный гепард тяжело ступал к двери, запертой на ключ.
"Я еще вернусь, а ты подумай. Все не так просто, друг, я добьюсь от тебя настоящего ответа. Иначе равновесие не примет нас. Позволивший однажды - способен позволить и впредь. Равновесие требует за самодовольство особую плату. Думай, друг, думай..."
Нил отворял неотворимую дверь - для него не существует запоров, стен, телохранителей, - а Сток торопился в ванную, хватал заеложенный кусок пемзы, высыпал из пакета щелочной порошок и принимался казнить свои руки. Он понимал, что руки повинны меньше всего, что синие пятна давно поразили его мозг, куда не доберешься щетками и полотенцами, - но надо делать хоть что-нибудь, как-то спасаться, - иной жизненно важной необходимости у Стока уже не будет. Так сходят с ума, - думал он, натирая багровеющую кожу, доктора мне, лучшего доктора Вселенной, пока еще не поздно, какая дичь, отвратительный бульон, я этого не хотел, друг!..